Наталья Корнева – Драконья Игра (страница 51)
Красивое, благородное лицо ее было подобно безмятежному лицу спящей — но в эту страшную минуту Октавиан смотрел не на лицо.
Полный отчаяния взгляд мужчины был прикован к воздушным тканям юбок, по которым угрожающе быстро расползалось темное, отвратительно влажное пятно. Оно было похоже на чернильную кляксу, безнадежно портившую весь безупречно оформленный документ.
Прижав руки к вискам, Октавиан Севир зашелся криком ярости и боли, наконец полностью утратив самообладание. Рассудок правителя помутился.
Промокшая ткань облепила тело, бесстыдно открыла глазу узкие девические бедра, по внутренней поверхности которых густо текла кровь.
На сей раз Серафим без труда покинул Маяк.
Видений и ожидаемых провалов в небытие не последовало. Даже как-то слишком просто, в самом деле — за последние дни он уже привык постоянно бороться с судьбой и преодолевать препятствия.
Сейчас было не так. Впервые за долгое время ювелир почувствовал себя по-настоящему свободным.
Вокруг стояла звенящая, почти оглушающая тишина… но так показалось бы только городскому жителю, привыкшему к грубым шумам, грохоту и плотному смогу, скрадывающему деликатные звуки. Обитатели леса услышали бы в этой тишине много полезного. Для чуткого же слуха сильфа лес шумел тысячами отдельных голосов.
Лес жил.
Однако, в окрестностях Маяка действительно было довольно тихо — жизнь инстинктивно сторонилась диковинных сооружений. Ни зверей, ни птиц — только неуемная растительность Виросы, которой всё нипочем, буйно разрасталась повсюду. Ровные стволы старых деревьев уходили куда-то в небеса, рядом с ними торопливо и мощно поднимался молодняк, лоснящийся от переполнявших его щедрых соков земли.
Себастьян расслабленно потянулся, ощущая в мышцах позабытую уже упругость и легкость. Такое же ощущение легкости поселилось в голове и груди. Гнетущие мысли наконец отступили, мягко растворились в окружающем полумраке. Что ни говори, а здесь был его дом. Здесь он, кажется, снова был молод и бесконечно беспечен, как в раннем детстве. Хотя, кого он обманывает… он не был особенно беспечен и в детстве. Ювелир невесело усмехнулся. Он не был беспечен ни одну минуту в своей нелегкой, мучительной жизни, за исключением, может, вот этой.
Темно здесь было всегда. Днем темнота была чуть прозрачнее, разбавленная разлитыми над кронами раскаленными белилами солнца, ночью же становилась непроницаемой. Сейчас стоял полдень, и лес не казался таким уж зловещим.
Времени оставалось совсем немного. Магическая энергия ночного светила шла на спад, начиналась последняя, четвертая фаза. Уже скоро завершится шестнадцатый лунный день — день активности могущественных зеленых изумрудов, камней первого порядка. Вновь исхудает полная луна, на глазах теряя манящие округлые формы.
Шаги ювелира были быстры и бесшумны. Преследователь уже почти не поспевал за ним, несмотря на то что сильф никуда не торопился. А если бы он перешел на бег? А если бы, призвав магию крови, растворился в воздухе — сладком, цветущем, манящем воздухе Виросы?..
— Кажется, пришло время отдавать долги, — ровным голосом произнес Серафим, остановившись.
— Точно.
— Я согласен, — кивнул ювелир, — коли таково твоё желание, я помогу тебе.
Колдун выступил из зеленоватого сумрака, как невесомый призрак, не потревожив ни одного листа. Тем не менее, сильф прекрасно слышал, как гончар идет за ним от самого Маяка, идет, упорно не желая верить в то, что гость и в самом деле способен покинуть заколдованное место.
Он ошибся.
Себастьян с удивлением оглядел собеседника: тот подготовился к походу на славу. Помимо превосходной дорожной одежды и обуви, совсем не походившей на прежнее тряпье, гончар был вооружен несколькими метательными ножами и превосходным мечом. Судя по драгоценно украшенным ножнам и рукояти, — фамильным и очень дорогим.
— Должен предупредить: если Маяк все эти годы не отпускал тебя, значит, ты по-прежнему не готов покинуть его. Маяк оберегает тебя. Ты должен уйти не таким, как пришел. Совсем не таким.
— Я знаю, — колдун устало прикрыл глаза. — Поверь, знаю не хуже тебя. Но я должен попробовать. Как я понимаю, ты собираешься вернуться в Ледум? Позволь показать тебе, как можно попасть в город, минуя сторожевые башни и избегнув ненужных неприятностей с Инквизицией и властями. Мне ведомы кое-какие секреты этого проклятого места.
Себастьян недоверчиво покачал головой. Гончар был полон сюрпризов, как шкатулка кокетки — модными украшениями.
— Скажи еще, что мы попадем прямиком во дворец правителя.
Гончар не ответил, и ювелир снова пошел вперед. Некоторое время они передвигались в многозначительном, но вполне дружелюбном молчании. Лес дышал вокруг, подстраиваясь под ритм их шагов.
— Что это такое, Себастьян? — вздрогнув от отвращения, вдруг спросил его спутник. — Двадцать лет я наблюдаю и не могу понять смысла такой жестокой, варварской казни. Или это какой-то религиозный обряд?..
На звук голоса ювелир обернулся и мельком глянул в лесную чащу, уже зная, что увидит. Взору его во всей красе предстала необычная для непосвященных, но часто виденная в юности картина.
Неподалеку от них на коленях сидел мертвец. Судя по всему, он умер совсем недавно, может, всего несколько часов тому назад. Человек был уже немолод, и смерть его представлялась довольно естественной, если бы не один нюанс: сквозь мертвое тело свободно, как сквозь рыхлый весенний снег, проникали гибкие стебли дерева, которое мертвец обнимал крепко, как молодую жену.
Молодые ростки уже вовсю заполонили внутренности, жадно поглощая питательные вещества. Паутина трав густо оплелась вокруг голеней и бедер, звездочки цветов усеяли начавшие седеть длинные нити волос. Особенно эффектно смотрелись синие плесневелые грибки на тонких ножках, которые прорастали прямо сквозь еще не успевшие вытечь глазные яблоки.
Однако Себастьяна это зрелище не шокировало. Наоборот, вызвало чувство спокойной, безмятежной радости.
— Ни то, ни другое, — понимающе улыбнулся сильф. — Всё гораздо проще. У лесных людей не бывает кладбищ. Леса Виросы не только позволяют им находиться под своей вековечной сенью, губительной для чужаков, они питают их всю жизнь, даруют пищу, воду и защиту. Деревья отдают свою плоть, чтобы у людей был кров и огонь, важнее которого нет ничего за пределами городов. Пустоши прекрасны, но безжалостны, и уцелеть можно лишь благодаря милосердию Виросы. Поэтому, когда приходит час, люди возвращают свою благодарность, соединяясь с деревьями. Они дарят своих мертвых Лесу. Земля, которая долгие годы была им домом, принимает тела и становится братской могилой. Все здесь живут в некоем высшем симбиозе. По сути, люди — неотъемлемая часть Виросы, такая же, как сами деревья, звери или птицы.
— Так значит, Лес стоит на крови? — брезгливо поежился гончар, по-прежнему не отрывая от умершего настороженных глаз. На лице его было написано непонимание и неприятие. Многое колдун пересмотрел в своей жизни за минувшие годы… многое, но не всё. Всё же память о городе была слишком сильна.
Память, которая отравила его.
— Нет, — отрицательно покачал головой Себастьян, — конечно же, нет. Здешняя земля вобрала много крови, это так. Но Вироса не нуждается в этом. Люди не смогут выжить без Леса, но не наоборот. Вироса стояла прежде, чем пришла человеческая раса, и будет стоять после нее. Вироса — единственное, что будет всегда.
— Спорный взгляд… — гончар неожиданно задохнулся, не успев закончить мысль.
Он словно захлебнулся внезапным сырым ветром и замолк.
Но что это? Всё тонет в странном неуловимом свечении, идущем откуда-то
Не думал ювелир, что когда-нибудь доведется увидеть такое. Но глаза не обманывали его: реальность менялась. Воздух, проникавший в легкие, в кровь, в мозг, воздух, составлявший подлинную его суть, сочился несуществующим, как старая рана сочится сукровицей.
А сильф всё смотрел и смотрел, и не мог насмотреться на это фантастическое откровение, как слепой от рождения человек, внезапно обретший заветное зрение.
И если бы он мог сейчас видеть себя со стороны, то был бы удивлен еще больше. Глаза сильфа, способные видеть больше глаз простых смертных, превратились в два зеленых моря. В два бушующих древних моря, наводящих ужас на моряков, которым не посчастливилось попасть в шторм. Взгляд пронизывал насквозь.
Ювелиру казалось, он вышел за границы, за пределы своего — своего ли?.. — тела. Далеко за. Дух его проявлял себя в иных сферах.
— О Изначальный! — изумленно воскликнул Серафим. Мысленно озираясь, во плоти он не поворачивал головы. — Я вижу их… Вот черт. Я вижу твоих призраков!
Глава 23, в которой замаливают чужие грехи и не признают собственные
Две тоненькие женские фигурки, похожие друг на друга, как мать и дочь, были странным образом деформированы, словно отражения в быстро текущей воде.
Полные отчаяния взгляды их погружались прямиком в душу, как нож погружается в масло. Длинные полупрозрачные волосы напоминали заросшие ракушками водоросли и заплетались в бесконечные косы вместе с травами и цветами, облаками и птицами. Серафим присмотрелся и с неожиданной неприязнью заметил, что всё того же зеленоватого оттенка платья явившихся надеты наизнанку.