Наталья Колмогорова – Чужие мои дети. 16+ (страница 2)
В ответ на свой вопрос я услышала возгласы футбольного комментатора:
– Пас, ещё пас! Мяч на фланге. Навес и удар с головы! Выше ворот. Мяч у испанцев.
Всё ясно – Пашка смотрит свой любимый футбол…
Я вздохнула, выбрала самую большую луковицу и выверенным до миллиметра движением нарубила сочную луковичную мякоть. Слёзы не заставили себя долго ждать – два солёных ручейка, обгоняя друг друга, быстро побежали по щекам, оставляя мокрый след.
…
Первое утро рабочего дня…
Я трясусь, будто осиновый лист под порывами ветра; в горле от волнения пересохло; я не знаю, что говорить, как себя вести, что делать. Чувствую, как загораются щёки, как сильно колотится сердце.
Несколько пар детских глаз смотрят испытующе и, как мне кажется, с долей насмешки.
– Здравствуйте, меня зовут Юлия Ивановна.
– Я – Дима.
– А я – Саша.
Дима и Саша… Саша или Дима? Как не перепутать мальчишек, похожих, как две капли воды? Оба стрижены под «ноль», отчего уши кажутся сильно оттопыренными, а головы на тонких мальчишеских шеях – крупными, как созревшие арбузы.
Даже носами шмыгают одновременно, и щурятся одинаково близоруко.
– Вы, что ли, наш новый «пи-да-гог»?
Смазливая девочка по имени Оля картинно дёргает плечиком, смотрит на меня вызывающе, с усмешкой.
Именно «пи-да-гог», через букву «и» – пренебрежительно, с насмешкой.
Я смотрю на стрелки настенных часов – они словно застыли на отметке «семь часов десять минут»… Как же долго тянется время! Каждая секунда – длинною в минуту, каждая минута – длинною в час… Девять детских душ, девять разных судеб и характеров, за каждую из которых я отвечаю перед государством и своей совестью…
Мне страшно до ужаса! Я боюсь показаться нелепой, смешной, неуклюжей.
А что, если я не смогу наладить с детьми контакт? Тогда меня уволят… нет, выгонят с позором! Лучше бы я устроилась на работу в магазин – торговать цветами или женскими сумками…
Щёлкают замки портфелей, хлопают двери туалета, журчит в кране вода – дети собираются в школу.
Я чувствую себя бабочкой, усевшейся на взведённый курок – одно неосторожное движение, и грянет выстрел. Я чувствую себя солдатом, шагнувшим на минное поле…
А ещё я чувствую себя ужасной трусихой!
…
– Паша, что мне надеть?
– Думаю, деловой костюм.
– Ага, приду такая вся – строгая училка! Нет, костюм я точно не надену.
– Ну, тогда иди в домашнем халате! – Пашка надо мной смеётся, и даже этого не скрывает. – Юль, что ты так переживаешь? Будь смелее, и всё будет хорошо.
– Тебе легко говорить…
Я долго стою перед раскрытым шкафом, не решаясь сделать окончательный выбор. И – как в воду с обрыва! – выбираю то, к чему сама собой потянулась рука, к яркой блузе и джинсам.
– От начальства за самодеятельность не влетит? – Пашка смерил меня оценивающим взглядом.
– Но зато детям понравится – они не жалуют «тётенек в футляре» и «синих чулков».
– Ладно, собирайся быстрее, училка, а то опоздаем.
…
– А вы – ничего себе, – цинично процедил отрок лет примерно двенадцати, смерив меня взглядом с головы до ног.
– Спасибо, – я осторожно улыбнулась, готовая к любому подвоху.
– Я – Миша, – отрок хотел протянуть ладонь, но в последний момент почему-то передумал. Я без стеснения разглядываю мальчишку… Он, словно конструктор, собран из мелких деталей: мелкие зубы, мелкие черты лица, худое телосложение, маленький рост.
– Не бойтесь, Юливанна, мы вас прямо в школу доставим. Вы без нас – никуда!
– Очень на вас надеюсь.
Мишка откровенно скалится…
Он черняв, смазлив, а над верхней губой пробиваются едва заметные усики.
– Вы не городская, да… По вас сразу заметно.
Мишка смотрит хитро, прищурив чёрные, словно маслины, глаза.
– А как ты догадался?
– Я же вырос в городе, много чего повидал… А вы откуда приехали?
– Обязательно расскажу, только чуть позже.
– Замётано!
…
Хмурое утро осеннего дня и такие же несолнечные, недовольные лица у детей.
Улыбается только Мишка, и я хватаюсь за его улыбку, как утопающий – за соломинку.
– Ну что, ребята, все готовы? Тогда спускаемся вниз.
– Без сопливых обойдёмся, – какой-то мальчишка, задев плечом и взглянув искоса, обгоняет меня, лихо съезжая по перилам лестницы на первый этаж. Дерзкого мальчишку, как выяснится позже, зовут Митькой, и у него прогрессирующее косоглазие, а ещё – дерзкий характер.
…
Город просыпался трудно, словно больной – после наркотического сна.
По мокрому асфальту катили автомобили, разбрызгивая грязную взвесь, а небо сыпало такой мелкой сыростью, будто предварительно пропускало дождь через чайное ситечко.
Подъехавший троллейбус, лязгая дверьми, засосал в дрожащее и булькающее от напряжения чрево и меня, и моих закоченевших детдомовцев.
Я вымерзла окончательно, без остатка, от этого холодного утра, от состояния безысходности и потерянности в большом городе точно так же, как неприкаянные полусонные дети.
Господи, что я здесь делаю, куда везу этих несчастных полусонных детей? А вдруг кто-то из них выпрыгнет на следующей остановке – и ищи ветра в поле? А мне – тюрьма? Я же их по именам толком не помню!
– Юливанна, приехали, остановка «Школа». – Самая высокая девочка среди всех остальных осторожно касается моей руки.
– Ой, спасибо… м-мм…
– Гуля, я – Гуля.
У Гули – красиво очерченный рот и беззащитный, словно у газели, взгляд. И вся она словно газель – тонконогая, стремительная и в то же время пугливая, с копной чёрных густых волос.
Дети выпархивают из троллейбуса и дружной стайкой летят в направлении школы, я стараюсь не отставать. Кто кого сегодня сопровождает – непонятно, то ли я детей, или они – меня…
– Предъявите ваш пропуск, – пожилой охранник бдителен и корректен.
Едва взглянув на мой документ, кивает «проходите и ждите вон там, дальше – не положено».
Звенит звонок на урок, раздевалка и школьный коридор пустеют, а я обречённо опускаюсь на лавку подле окна.