Наталья Кириллова – Суженая императора (страница 44)
Авторы и составители этой книги искренне надеются, что в ближайшие годы тема, поднятая ими, и вопросы, порожденные очерком, найдут своих старательных и вдумчивых исследователей.
10. "Хорошо умереть за Родину!"
Эти слова Трумпельдора — последние его слова, сказанные в предсмертной агонии — стали хрестоматийными. От них так и веет неким, едва ли не античным по духу, классицизмом — и веет неслучайно. Еще в бытность свою в гимназии, а тем более, при учебе на юридическом факультете, Иосиф Трумпельдор, конечно же, учил латинские "Оды" Горация, в которых содержится этот патетизм. (Dulce et decyrum est pry patri6 mori — сладостно и почетно умереть за родину. — Гораций, "Оды", III, 2, 13-16). Мог знать и трагедию П.Корнеля "Гораций", в которой те же слова вложены в уста другого, "Старшего" Горация — основателя рода, участника войны римских первопоселенцев против тогда могущественной, а ныне всеми забытой Альба-Лонги.
Мог, и даже непременно должен был слышать подобные фразы в совершенно ином мире, в котором ему довелось побывать, — на Дальнем Востоке, во время русско-японской войны. ("Хотелось бы родиться семь раз, чтобы отдать все жизни за Японию.
Решившись умереть, я тверд духом. Ожидаю успеха и улыбаюсь, поднимаясь на борт". — Хиросэ Такео, старший лейтенант японского военно-морского флота, 1905 г.). Сперва поразившись, а потом и заразившись этим духом, многие российские солдаты совершали на фронтах той бессмысленной войны невероятные подвиги, и этому Трумпельдор был непосредственным свидетелем.
Всё это могло формироваться в его сознании годами, подспудно и не складываясь в слова. Но что мы знаем точно — так это о пребывании Трумпельдора в Артиллерийской бухте в Севастополе, месте памяти о погибшем адмирале Владимире Алексеевиче Корнилове. Сейчас в районе современной Артбухты разбита набережная Корнилова, в 2002 году поставлен монумент работы А.Л.Шеффера.166 Последними словами адмирала были — "Я счастлив, что умираю за Отечество!"
Иосиф Трумпельдор, не раз провожавший в Севастополе своих соплеменников на корабли в Палестину, тоже произнес эту фразу — и тоже перед смертью. И эта фраза также стала легендарной — теперь, благодаря Трумпельдору, — уже на иврите.
А. Глубочанский. Мемориальная доска И.Трумпельдору в Симферополе
Часто бывая в Израиле по общественной работе (от крымской еврейской общины), по профессии (математическая конференция в Иерусалиме) и по работе (как координатор крымского представительства ВЕА "Сохнут"), я пришел к выводу, что в Крыму существует колоссальная проблема в сохранении памяти незаурядного человека, жившего у нас в Симферополе в 1919 году, — Иосифа Трумпельдора. В то время, как в Израиле практически в каждом населенном пункте есть улица, названная в честь И.Трумпельдора, в России, Украине, Крыму память об этом человеке — полном Георгиевском кавалере — практически не сохраняется.
Из своего детства, выпавшего на сороковые-пятидесятые годы, я помню, как во дворе моего деда Соломона Беренсона собирались старики. Играя в домино и в карты, они сразу замолкали при моем приближении.
Но однажды я услышал от них странную и неизвестную фамилию для нашей семьи — Трумпельдор. Мой дед тут же запретил мне произносить ее при чужих людях. Лишь недавно, в 2010 году, от симферопольца Бориса Теодоровича Румшицкого, внука одного из этих стариков, я узнал, что друг моего деда — Хаим Шиа Мостовой — был дружен с Иосифом Трумпельдором.
Показателен для того времени — периода государственной борьбы с сионизмом и обострения отношений Советского Союза с Израилем — следующий эпизод. Однажды Борис принес в школу и показал в классе старинную фотографию, на которой в военной русской форме с наградами были сняты его дед вместе с Иосифом Трумпельдором. Реакция класса была настолько заинтересованной, что родителей Бориса вызвали в школу, где в кабинете директора с ними состоялся крайне неприятный для советского времени разговор о сионизме и неправильном воспитании ребенка. К сожалению в результате этого скандала сама фотография, которую сейчас посчитали бы ценнейшей, исчезла...
По стечению обстоятельств в 2001 году я разговорился со своими хорошими друзьями об этом знаменитом человеке, и один из них — Лев Оренштейн рассказал мне и Григорию Рикману, хозяину дома, где мы беседовали — о том, что в пригороде Тель-Авива живет семья крымчан Розенблюм, у которых в доме на Приютненской (ныне — ул. Пушкина, 6) Трумпельдор останавливался во время своего пребывания в 1919 году в Симферополе.
Во время этого разговора и родилась идея установки памятной доски, на реализацию которой ушло более двух лет.
Выяснилось, что разрешение на установку доски можно получить лишь при четком доказательстве события и наличии свидетелей. Лев Оренштейн в это время уже проживал в Израиле. Ему-то от нашей общины мы и послали 15 марта 2002 года письмо-ходатайство в адрес "Объединения граждан Израиля — выходцев из Крыма".
Льву Оренштейну удалось в Израиле получить три ключевых документа по доказательству пребывания И.Трумпельдора в 1919 году в Симферополе. Первый документ — нотариально заверенная копия воспоминания Григория Розенблюма, 1911 года рождения — члена семьи, в которой Трумпельдор жил в Симферополе. Еще один документ — подтверждение директора музея "Подворье Тель-Хай" с приложением копий документов о Трумпельдоре и его героических поступках. И последний документ — письмо-ходатайство о поддержке идеи создания и установки доски от "Объе
динения граждан Израиля —
выходцев из Крыма", за под
писью Председателя — Ми
хаила Перича.
Получив эти материалы, я написал текст будущей доски, опираясь на тексты документов и заметок, полученных из "Подворья Тель-Хай".
Для того, чтобы текст был не дилетантским, я привлек к его анализу профессионалов — главу Представительства Всемирного еврейского агентства "Сохнут" в Крыму — Михаэля Штейнгофа и директора Израильского культурного центра в Одессе, первого секретаря посольства государства Израиль в Украине — Макса Шенкенмана.
После согласования текста М.Шенкенман написал на иврите фразу Иосифа Трумпельдора, произнесенную им перед смертью: "Я счастлив умереть за Родину". Ее вместе с портретом героя мы и поместили на мемориальной доске, художественный проект которой замечательно исполнил симферополец Олег Ростиславович Насибуллин.
Остается отметить разницу в поведении двух ответственных лиц во властных структурах, от которых зависело, будет ли установлена мемориальная доска на доме № 6 по улице Пушкина. Председатель Комитета по охране памятников Автономной Республики Крым С.А.Павличенко подписал разрешение без оговорок, а вот для получения подписи Симферопольского городского головы В.Ф.Ермака члену нашего правления — Г.А.Бейму пришлось организовать звонок Председателя Верховной Рады Б.Д.Дейча, только после чего разрешительная подпись городского головы была получена.
И вот он — долгожданный праздничный день! Торжественное открытие мемориальной доски состоялось 12 мая 2003 года — к очередному Дню Независимости государства Израиль. Все документы и киносюжет об ее открытии были переданы в том же году через Григория Рикмана в музей Героизма и Катастрофы "Яд ва Шем" (Иерусалим).
При создании документов на получение разрешения установить доску Иосифу Трумпельдору были учтены также данные, полученные военным журналистом, редактором газеты "Рассвет" Севастопольской еврейской общины — Борисом Гельманом о подготовке халуцим в Крыму и отправке их из Балаклавы в Палестину. По моему мнению, эти сведения могут служить основанием для установки доски и в городе Балаклава.
Л. Пилунский. Старая фотография
То, что мой дед Максим был в японском плену, я знал с детства. Дома об этом много говорили, а после смерти деда частенько вспоминали. На старинном трехэтажном дубовом буфете родительского дома в Симферополе, на самом видном месте, стояли две удивительные квадратные фарфоровые вазы, расписанные диковинными иероглифами и цветами. Вазы привез дед из плена как сувениры, как память о далекой стране, где он больше года томился в плену в лагере для военнопленных возле города Наросино. Одна из этих ваз и до сих пор стоит в моем книжном шкафу — теперь уже как память о моем деде — Максиме Давыдовиче Булацане.
К сожалению, дедушка ушел из этого мира, когда мне было всего семь лет и я, может быть, и слышал, что-то из его рассказов, воспоминаний о пленении, о житье-бытье, да разве запомнил... Лишь только обрывки да яркие эпизоды совершенно не выстроенные в один ряд, человеческой жизни. Что уж эпохи и череды исторических событий.
Хотя деда помню очень хорошо — сухощавого, седого, стройного с белым коротеньким ежиком и торчащими, непослушными такими же седыми усами. Больше всего мне запомнились походы в магазин на угол улиц Полярной и Куйбышева, которую он непременно называл Бахчиэльской. В магазине дед Максим обязательно покупал мне глазированные ржаные пряники. Я их и до сих пор люблю и, если попадаются на глаза, непременно покупаю. Вот только жаль, что они теперь не такие вкусные, как в детстве...