Наталья Керре – Позитивные симптомы (страница 2)

Его рубашка на плечах, кофе, сваренный в его турке женскими руками, провести по волосам его расчёской. Он не мешал. Он вообще никогда не мешал людям жить в иллюзиях тогда, когда им этого хотелось, искренне полагая, что без некоторой доли самообмана жизнь становится нестерпимо пресной. Они не спеша позавтракали вдвоём, перебрасываясь короткими, ничего не значащими фразами. Роман сделал вид, что не замечает призывно расстёгнутой лишней пуговицы на груди и закинутой одна на другую ноги. Хорошего понемногу.

Роман планировал побыть хотя бы час в одиночестве до начала рабочего дня.

Он ничего не имел против таких дней, разгоняющихся от медленного, едва ощутимого до привычного ритма, наполненные новыми нотами – женских духов, солнечным лучом, упавшим на рыжую прядь собеседницы, её вопросительный взгляд из-под уже накрашенных (и когда успела?) ресниц, только если они не становились слишком частыми.

– Рома, ну вот ты психолог. Значит, сразу людей видишь? И про меня всё-всё сразу понял?

Он лениво потянулся.

– Ну что ты. Психологи – не боги, никто не может про человека знать всё сразу. Только какие-то общие моменты.

– Я когда тебе в глаза смотрю, мне кажется, что ты прямо насквозь меня видишь. У тебя книг столько, странно даже. Сейчас все электронные читают. Место не занимают, и вообще…

– Я, знаешь, невыносимо старомодный. Люблю бумажные книги. И красивых женщин в моих рубашках. Но, хоть и не хочется говорить это, но мне пора на работу.

– Да, я могу подождать, а клиенты – никак. – улыбнулась она, изо всех сил стараясь не показать, что расстроилась – Ты – человек спасающий души, у тебя очень крутая и необычная работа.

Он пропусти мимо ушей шаблонный комплимент, всё с той же ленивой полуулыбкой подождал, пока она оденется, подведёт губы помадой перед зеркалом. Ответил без особой страстности на её поцелуй.

– Ты же позвонишь мне вечером, да? – она медленно провела пальцем по его груди с уже начавшими седеть завитками волос, заглядывая в глаза. Роман, всё ещё стоявший в одних джинсах, потянулся к замку. В этот момент он сам себе до смешного напоминал тот момент, когда провожал клиентов из кабинета, с вежливой улыбкой распахивая перед ними дверь.

– Да, обязательно.

Он действительно собирался позвонить ей как-нибудь вечером. Через месяц или два, когда снова захочется новых звуков и красок в квартире. А до этого – позвонить кому-нибудь ещё.

Потом Роман долго и с наслаждением стоял под душем и растирался мочалкой – он совершенно не переносил чужие запахи на своём теле. Вода стекала по волосам. Он закрыл глаза. Капли барабанили по коже, стекали по побелевшему от времени неровному шраму внизу живота.

Вышел из душа, завернувшись в полотенце. Увидел на кресле свою небрежно брошенную рубашку. Пропахшая чужим дезодорантом, духами и кремом для тела тут же полетела в стиральную машину.

Глава 3

Роман Борисович вернулся домой поздно. Долго дёргал и тянул застревающий замок (давно пора менять, но все как-то некогда, видимо, так и придётся биться с дверью, пока однажды он просто не сможет попасть домой, и тогда всё-таки придётся этим заняться и вызывать слесарей). Лениво потыкал в клавиши ноутбука, дописывая статью для журнала по популярной психологии. И заснул, едва коснувшись головой подушки.

Суббота. Утро. Рома идёт с папой за руку. Жарко. Лето. Синие сандалики, под ними белые носочки, на голове синяя, в тон сандалиям, панамка с якорем, она закрывает дорогу, но снимать её мама строго-настрого запрещает, и папа тщательно за этим следит. На папе джинсы. Рома из-под панамки только и видно синюю штанину.

В зоопарке они бывают часто, Рома знает уже почти всех животных, и, подбегая к клеткам, не только делится тем, что знает, но и читает написанное на табличке на клетке, вызывая нежные растроганные взгляды старушек на лавочках. Несмотря на то, что ему всего пять лет, Рома уже читает не только довольно длинные слова, но и короткие фразы. Буквы его заинтересовали рано, и мама – учитель начальных классов, с радостью поддержала этот интерес и научила сына читать.

Рома застыл перед клеткой с лежащим в тени развесистого дерева тигром, и несколько секунд, как завороженный смотрел на вздымающиеся полосатые бока. Потом повернулся к папе.

– Папа, а этот уже жил здесь, когда ты был маленький?

– Нет, Рома. Это молодой тигр. Когда был маленьким я, здесь были другие тигры. Возможно, это их сын или внук.

– Папа, а как животные попадают в зоопарк? Мама рассказывала, что тигры живут в джунглях, в жарких странах. Разве им хорошо здесь, в клетке?

– Да, Рома, они действительно живут в жарких странах. В зоопарк привозят тех животных, которые не выжили бы в дикой природе. Выбирают слабых, раненых. В зоопарке они живут, как большая семья. За ними ухаживают, кормят, следят за тем, чтобы они не болели, были весёлые, даже стараются играть с ними. Так что здесь им хорошо. У этих животных рождаются дети, которые и не выжили бы в дикой природе, потому что другой жизни они не знают. Вот представь, что мы завтра окажемся в лесу. Без одежды, без магазинов с едой, без горячей воды. Что с нами будет – представить страшно. Вот и с животными из зоопарка так же.

Папа задумчиво смотрел, как чертит линии в светлой пыли полосатый хвост хищника за решёткой.

– Вот и люди так же. Как звери в зоопарке – им всегда нужна помощь.

Папа осёкся и понял, что сын уже давно молчит и внимательно смотрит на него. И что эти рассуждения – не совсем для детских ушей.

– Рома, хочешь мороженое? Пошли быстрей!

И через минуту и тигры, и рассуждения растворились в пёстрой суете обитателей других клеток и подтаявшем пломбире в вафельном стаканчике.

Глава 4

Отец собирает вещи в большой коричневый чемодан. На углах чемодан облупился, искусственная кожа облезает тонкими чешуйками. Рома сидит в углу дивана, и в его семилетней голове никак не умещается: почему папа будет жить отдельно? Он не плачет, он просто не может понять, почему так? И разве такое вообще может быть? Мама стоит, прислонившись к дверному косяку, у неё красное некрасивое опухшее лицо, которое кажется мальчику почти незнакомым. Они вчера так кричали друг на друга за закрытыми дверями, Рома не мог разобрать половину слов, поэтому просто засунул голову под подушку и заснул. Они и раньше так кричали друг на друга, а потом всё становилось, как раньше.

Но утром ему сказали, что папа будет жить отдельно. И вот теперь Рома сидит и смотрит, как папа собирает вещи. Как одну за другой чемодан проглатывает его рубашки, и пару джинсов, и носки. Вещей было много, чемодан никак не застёгивался, и Роме всё казалось, что папа сейчас махнёт рукой, и пойдёт на кухню ставить чайник, как всегда. Но папа застегнул все замки, присел рядом с сыном, неловко обнял его: «Мужик, мы всё равно с тобой будем видеться, я тебя люблю, вырастешь – всё поймёшь сам». Но Рома упорно молчал и только смотрел широко открытыми глазами.

Борис не выдержал этот взгляд, так похожий на взгляд жены – этот тёмный цвет, естественно, победил у сына, его серо-голубой. Генетика, ничего больше (биолог Борис прекрасно знал обо всех её законах), но сейчас ему стало не по себе под этими двумя парами таких похожих глаз, в повисшем между этими двумя молчании. И он засуетился, стал одеваться, подхватил чемодан, который распахнулся в последний момент, снова застегнул его. «Ну, я пошёл, ты звони, если что» – кивнул он жене. А она всё так же молчала. И только когда за ним захлопнулась дверь, на полу осталась чёрная спортивная шапочка, выпавшая из чемодана. И женщина распахнула дверь, швырнула её вниз, закричала: «Сына не получишь, и чтоб ноги твоей здесь не было!», захлопнула с размаху дверь, и зарыдала навзрыд, оседая по этой двери.

Рома топтался рядом с ноги на ногу, он не знал, что делать, и пока понимал только, что случилось что-то очень плохое, что-то, что не исправится и не пройдёт. Мать растёрла слёзы кулаками по щекам, притянула к себе сына. «Ну ничего, Ромка, мы справимся, а предатели нам не нужны, да? Скажи: «Предатели нам не нужны». И он, считавший себя уже взрослым (осенью в первый класс!) послушно, как малыш, который едва учится говорить, послушно повторил за ней: «Предатели нам не нужны!». Ему хотелось зарыдать, закричать, как мать, его накрывало липким, холодным ужасом, и он бы сделал всё, что угодно, чтобы это прекратилось. Поэтому он повторил за ней.

Живот скрутило резкой болью. А мать снова начала рыдать. Боль и звук рыданий. Он старался, чтобы она не заметила, как ему плохо, и цеплялся за стену, но она заметила, и зарыдала ещё сильнее, прижимая его к себе, пока не заметила, что он стал совсем белым, и уже почти не стоит на ногах. Она трясла его, а потом крутила диск телефона и кричала «Скорая? Аппендицит, пожалуйста, скорее…»

Роман открыл глаза и долго смотрел в чёрный ночной потолок. Шрам внизу живота ныл. Даже сейчас, спустя столько лет, все переживания находили выход именно так: болью в старом шраме от аппендицита. Еще несколько минут ему понадобилось, чтобы понять, что ему уже не семь лет, и он у себя, а в квартире больше никого нет. Адская смесь: боль снаружи, боль внутри, чувство невозможности что-то изменить. Как хорошо, что всё это возвращается только во сне, и всё реже и реже (ах, как ему хотелось в это верить!).