Наталья Караванова – А зомби здесь тихие (страница 40)

– Что ты понял?

– Мне всегда нравилось работать в карьере, – ответил Клаас. – Проходить горизонт, искать, и это чувство, когда твердо знаешь, что вот здесь надо сделать шурф, потому что там, за тонкой каменной перегородкой, плещется черножизнь. Но однажды… в общем, меня изгнали из города. Мне пришлось пасти овец на том берегу.

Гийом расхохотался.

– Вот именно, – сказал он. – Пасти овец на другом берегу! И все же ты вернулся сюда… Да ну ладно. Я не за этим пришел. Ты прихватил с собой ту флягу?

Клаас молча кивнул.

– Черножизнь теперь будет безумно дорого стоить, – сказал Гийом. – Продайте ее за самую хорошую цену, которую только сможете выбить из торговцев. Не покупайте на эти деньги еду. Купите инструменты и семена. И коров – их мясо вкуснее человеческого, а молоко гораздо слаще, чем кровь. И хлеба на первое время. Сейчас весна, вы еще успеете все посадить – если наймете хороших учителей. Придется много работать, но…

– Нам не привыкать, Шабгни, – ответил Клаас. – У меня башковитые ребята. Они быстро научатся.

– И никогда, никогда не кусайте друг друга, – продолжал Гийом. – Нет долга уважения к родителям, нет родительского долга, нет супружеского долга. Никто никому ничего не должен. Есть только две вещи, которые должен каждый. Но не кому-то, а самому себе. Каждый должен стать, кем он есть. И второе – договоры должны соблюдаться. Тот, кто нарушает договоренности, должен быть наказан. Это говорю вам я, Гийом Шабгни. Тот, кто не дает второго шанса. Но дает хотя бы один.

– Хорошо, – сказал Клаас. – Мы так и сделаем.

Гийом кивнул ему на прощанье и начал растворяться в темноте. Так растворяется кошмарный сон, так тает снег, обнажая землю, из которой лезет зеленая трава.

– Шабгни! – окликнул его Клаас.

– Я слушаю.

На этот раз он различил в голосе бога сдержанную скорбь. Он знал, что Гийом ожидает услышать. Клаасу уже было немного стыдно за свой детский вопль тогда, на ступеньках ратуши – «не покидай нас!». Клаас никогда не занимался магией – он был человеком практическим. Но некоторые магические формулы переживают века, пусть и сохраняясь только в сказках, что рассказывают на ночь детям. Клаас всегда внимательно слушал, что ему говорила мама – даже когда она рассказывала сказки.

– Ты свободен, Гийом Шабгни, – сказал Клаас. – Даже если Франк… Мы справимся сами.

Темная и бездонная, как душа демона, улыбка была ему ответом.

А потом Гийом Шабгни, демон, который не дает второго шанса – но дает хотя бы один, – покинул этот мир. Была ли исправлена его ошибка, была ли выполнена его задача, что приковывала его к миру людей цепями более прочными, чем те, которыми родичи Гийома связывали между собой осколки их разлетевшегося мира – уже не имело значения. Человек счел, что Гийом сделал все, что мог, и отказался от его дальнейшей помощи.

Клаасу не хотелось теперь оставаться одному. Он встал и пошел к остальным. Тотгендам горел не каждый день. На это зрелище стоило посмотреть.

Леонид Кудрявцев

Мы – зомби

– Что вы тут делаете?

– Ну, так как мы – зомби, мы тут гнием.

Часа через два после побудки к нам влетела информационная платформа размером с тарелку. Она зависла посреди логова.

– Еще один, – сказал Федор. – Спорим, журналюга?

Я взглянул на него с опаской.

Он у нас самый опытный, он – бугор, и встречать подобных гостей положено ему. Правда, совсем недавно у него появился помощник, и он может переложить эту обязанность на него. На меня то есть.

Федор опустил на стоявший перед его креслом низенький столик полупустой стакан с укрепиловкой. Прищурившись, он придирчиво оглядел диск.

– Проситель, – предположил Марек, ненадолго оторвав взгляд от доски, на которой были расставлены шашки.

Они с Хасаном собирались срубиться в «Чапаева», на которого с недавних пор запали так, что использовали для игры каждую свободную минуту.

– Взятку попытается дать, – сказал Тонго. – Гунлауг, как думаешь, кто это?

Я ответил:

– Бугру виднее. Платформа слишком толстая. Как раз такие журналисты и используют.

Тонго фыркнул и уткнулся носом в читалку. Добавить ему явно было нечего. А может, просто очень хотелось дочитать очередную книгу?

Федор встал, подошел к платформе поближе и поинтересовался:

– Кто, откуда, зачем?

Голос у него глубокий, вызывающий уважение. Да и сам он рослый, рыжий, широкоплечий. Бугор – одним словом.

– Португальская журналистка Шила Белура.

В послышавшемся из платформы голосе и в самом деле слышался легкий иностранный акцент. Голос был интересный, сексуальный.

Я подумал, что было бы неплохо познакомиться с этой Белурой в реале. Так определить, настоящая ли она журналистка, будет легче. Жаль, охрана к нам никого во плоти не пропускает.

– Документы?

– Вот.

В верхней части панели мигнул огонек, и тихо пискнул принявший файл коммуникатор на запястье у бугра. Взглянув на его экран, он едва заметно кивнул и подтвердил:

– Да, документы в порядке. Есть предписание оказывать всяческое содействие и отвечать на любые вопросы.

– Что-то непонятно?

– Предписания надо исполнять, – буркнул Федор, – если они не мешают работать, конечно.

– Как это у вас говорится – тише воды, ниже травы? Я постараюсь быть именно такой, – сообщила журналистка. – Когда отправляемся на задание?

Вздохнув, Федор сказал:

– Скоро.

– Понимаете, у меня есть желание добиться не буквы закона, а осознанного взаимодействия, – жизнерадостно прощебетала Шила Белура.

– И как вы себе это представляете?

Федор стоял ко мне спиной, и физиономию его я не видел, но в голосе бугра явственно слышалось недовольство.

Оно и понятно. Если журналистка все-таки настоящая, надо держать ухо востро. Может ли кто-нибудь заранее определить, что от нее уйдет в Сеть, какие тексты и ролики?

– Я буду задавать разные глупые вопросы, словно впервые услышала о зувемби. Вы не поверите, но среди наших зрителей есть много таких, кто и в самом деле ничего об этой болезни не знает. А я обязана их просветить.

Я ухмыльнулся.

Известны нам эти приемчики. Удобная отмазка для прикрытия невежества.

– И еще, – добавила журналистка. – Хорошо бы, ваши подчиненные стали держать себя так, словно меня с вами нет. Естественно, понимаете?

– А зачем она вам, эта естественность? – спросил Федор.

– Я хочу почувствовать атмосферу, так сказать…

– Понятно. Вот как, значит… ага. Ладно, тогда принимаемся за атмосферу. Слышали, ребята?

И не чувствовалось в его голосе никакого подвоха. Он отдал приказ, выполнил пожелание гостя.

А я представил, как эта журналистка сидит у себя дома, в своей Португалии, лениво развалившись в удобном шезлонге, разглядывает наши физиономии на экране, и мне сразу захотелось чего-нибудь отчебучить.

И пока я прикидывал, что следует сделать, Тонго сел на диване поудобнее. Все еще глядя в читалку, он почесал себе ляжку. Кожа у него плотная, черная, и на все логово было слышно, как его здоровенные ногти ее царапают.

Реакция была чуть ли не мгновенной.

– Фу… – послышалось из платформы. – Но не до такого же…

– Понятно, – сказал Федор. – Не до такого… Слышали? В общем, приказываю отвечать на все вопросы и вести себя естественно, но до определенных границ.

Он вернулся на диван и снова принялся за укрепиловку. Тонго едва заметно пожал плечами и продолжил читать. Марек с Хасаном вплотную занялись «Чапаевым», с оглушительным треском сшибая шашки с доски, то и дело издавая крики «Ножницы!», «Моя очередь бить!», «А я тебе так!». Я же, несколько разочарованный тем, что развлечение закончилось слишком быстро, вытащил сборник судоку. Есть у меня теория, что работу мозга надо стимулировать, а они вроде бы этому помогают.

Я открыл сборник, машинально взглянул на Федора и вдруг заметил, как тот мне подмигнул, а потом демонстративно отвернулся.