Наталья Караванова – А зомби здесь тихие (страница 130)

Савва Кондратьевич поднес к самому лицу Алексея свою чернеющую руку.

– За каждого поднятого работника я и родня моя своей кровью платим. Как дойдет зараза эта до сердца – будет кто-то другой с землей договариваться. Вот хоть Гришуня, племянник он мне. Тоже может. Только пока не трогаем его, работников гоняет, а поднимать мать не дает. Пусть уж сначала семьей обзаведется, род продолжит.

Председатель стоял перед Жарковым почти виновато, мял в руках пыльный картуз. Словно оправдывался.

– Разыгрываешь ты меня, Савва Кондратьич, – отмахнулся Алексей. Хоть и работников видел своими глазами, близко, как никогда, не отваживался глядеть на других мертвецов, хоть и стояла перед глазами темная гниль на руке председателя, а все цеплялся разум за соломинку, не желал верить. – Не может того быть, бесовщина какая-то. Ты же советский человек, атеист, председатель, а городишь… чушь несусветную. Не хочешь мне говорить, какие эксперименты нынче в Знаменском идут, не говори. Но и не путай. Скажи, мол, не твоего ума дело, товарищ зоотехник. Твое дело коровы, лошади, свиньи, козы… куры, наконец. А работников не трогай. Я пойму и вопросов задавать не буду. Но бабкины сказки мне рассказывать не надо. Чай не два-по-третьему.

Председатель сокрушенно покачал головой.

– Не сказки это, – спокойно перебил он возмущенную речь Алексея, – Говорю тебе все как есть. И, будет оказия, покажу все без утайки. Но ты одну вещь усвой, Алексей Степаныч, у кого-то в других краях родные в земле лежат, а у нас в землю идут, только когда уж в поле идти не могут, когда истлеют до последнего предела. Потому и люди у нас другие, хоть на первый взгляд и не видать. У нас, в Знаменском, каждый день бок о бок со смертью человек в поле идет. И знает, что, когда настанет смертный час, провожу я его в работники, чтобы мог и после кончины стране и деревне родной послужить. Останешься у нас, и ты сможешь, когда время придет.

Последние слова Савва Кондратьевич проговорил с гордостью, почти хвастаясь. Жаркову стало не по себе. Но он не подал виду. Рассказ председателя был неубедителен, зато убедительны были цифры, документы, планы и сметы, над которыми зоотехник и все правление колхоза просидели до утра. Молодой задор взял верх, и Алексей, удивительно быстро привыкнув к дополнительным столбцам в расчетах, к полуночи уже излагал новому начальству, что нового и полезного можно сделать колхозу для себя и страны, если использовать резервы мертвяков не только на полевых работах, но в животноводческом секторе.

К бабе Дуне он вернулся под утро, возбужденный и взбудораженный перспективами. Под ноги в прихожей сунулся Чуберлен, но Жарков, не глядя, подхватил поросенка, сунул в коробку и прошел в комнату, стараясь не разбудить хозяйку.

Она поднялась сама, едва он лег, зашумела на кухне. Алексей лежал поверх застеленной кровати и думал о том, как много можно сделать, имея в руках такие ресурсы, какие есть здесь, в Знаменском. Потом, совсем некстати, всплыло перед глазами красивое равнодушной личико мертвой Вари, коричневая полоса от веревки на ее горле. И светлые капли воды на седине Василича.

С тем Алексей уснул. Снились мертвые, что, перешептываясь, смотрели на него из-за занавесок. Снилась чемпионка Советка, что склевывала цифры из Алексеевых расчетов. Жарков смахнул курицу со стола и проснулся. Чуберлен, видно, забравшийся к нему на постель, шарахнулся в ноги зоотехника.

Алексей понял, что проспал лишку, торопливо оделся и отправился в сельсовет. Потом был в коровнике, но угрюмый Василич словно не заметил нового товарища. А Жарков не стал набиваться. К полудню Алексей был поглощен осмотром ремонтных свинок. Он уже обошел основное поголовье. Оценил хряков. Застал на рабочем месте бабу Дуню и позволил себе потратить пять минут на восхищенное воркование хозяйки над своими свиньями. Подопечные у бабы Дуни были и вправду внушительные, громадные, сытые, сонные, они бродили как грозовые тучи, время от времени выговаривая что-то друг другу громовым басовитым похрюкиванием.

– Вот и Чуберлен наш таким вырастет, – объявила Евдокия Марковна, гордо подняв курносый нос. – Я хорошего хряка сразу после опороса в помете узнаю.

Жарков согласился. Кто-то из свинарок хихикнул рядом. История погони нового зоотехника за поросенком облетела колхоз со скоростью света. И Алексею ничего не оставалось, как улыбаться в ответ на шутки и подначки, благо в свинарнике, как и в коровнике, работали в основном бабы. И шутки их были добродушными и отличались скорее кокетством, чем лукавством.

– Прыткого всегда сразу видно, – поддела другая свинарка.

– Твой прыткий язык да в доброе бы дело, – вступилась за зоотехника баба Дуня. Алексей хотел вмешаться, но не успел.

– Беда, беда, – заголосил кто-то за сараями. – Василич Гришуню вилами убил!

– Как убил? – присела на край загона баба Дуня. – Василич?

Все, до кого долетела черная птица вести, побросали дела и, путаясь в подолах, бросились к вестнице, доярке Катьке Пашариной. Та, раскрасневшись от бега и важности, рассказала, сверкая глазами, как пришел Гришуня в коровник и Василича донимал, чтоб тот к Варьке не ходил, потому что Савва бранится.

– Варьку, говорит, дед, ты же не вернешь, зачем воду мутишь, – трещала Катька. – Она сама виновата, что в петлю полезла. И про тебя не вспомнила, когда удавиться решила. Вот и пусть ходит в работниках, пока держится. Все там будем, говорит.

Катька задохнулась, закашлялась. Кто-то подал ей ковшик воды, вестница плеснула на лицо, пригубила. И, переведя дух, продолжила:

– Ну и пошел Гришуня. Василич стоял-стоял, лицо у него все сделалось черное. А потом он взял вилы да Гришуню прямо в бок и ткнул.

– Насмерть? – вздохнули в толпе.

– Знамо, насмерть, – проговорил кто-то из баб. – Собаке собачья смерть.

Алексей поискал в толпе ту, что бросила последние слова, но бабы глядели все одинаково, удивленно-сочувственно, качали головами, прижав руки к щекам.

– А Василич что? – спросила баба Дуня, протолкавшись через толпу более рослых и молодых товарок. – Как дед-то? Убежал? Или уж у председателя?

Лицо Катьки переменилось, сорочий треск оборвался. Вестница растерянно посмотрела по сторонам, словно ожидая, что кто-то выскажет за нее страшные слова.

– Он… в мялку кинулся. Нету Василича.

Все смолкло. Прижатые в извечном жесте плакальщиц к щекам руки опустились, а следом уперлись в землю еще мгновение назад горевшие любопытством взгляды.

Алексей зажмурился. Слишком ясно представилось ему то, что могла сотворить мялка. Видел он раз, как девчонку в мялку затянуло за подол. От правой ноги одна жижа красная осталась да тряпки. А уж если дояр сам туда сунулся, знать, и хоронить уж почти нечего.

– Может, как придет время, и мне в мялку, – проговорила себе под нос Евдокия Марковна. Никто не услышал ее. Мгновение тишины сменилось оживленным гулом расспросов. А свинарка побрела к своим питомицам. Уж ни деду Василичу, ни Гришуне помочь было нельзя, а свиньям уход нужен.

– Алексей Степаныч, – Катька подошла тихо, выскользнула из толпы судачивших баб, – вас Савва Кондратьевич звал. Сказал, вы хотели посмотреть, как работника поднимают.

– Чай, не даст сынка почтариха в работники подымать и на дядьку не поглядит, – буркнула проходившая мимо свинарка. Бабы по одной возвращались к работе.

– Как бы не так, – отозвалась вторая. – Подымет племянника как миленького. И Юрьевна слова не скажет. Варьку вот только жалко.

Алексей кивнул Катьке. Та наскоро попрощалась со всеми и повела зоотехника к председателю. Видно, поднимать решили дома, у почтаря. Старик Семеныч уже был там, стоял, мял в руках шапку и то и дело смаргивал красными глазами да изредка вытирал шапкой слезы, бежавшие по щекам. Вокруг уже толпились люди. На лавке возле окон лежал Гришуня. Русые волосы растрепались, белая домотканая косоворотка с левого боку вся пропиталась кровью. Над ним стоял председатель.

Принесли ведро с водой, и председатель долго мыл в нем руки, скреб ногтями черные пятна.

– Может, я подниму, Кондратьич? – подошел к председателю кто-то из старших Ковровых, громадный былинный бородач в рубашке, за воротом которой виднелся край темного пятна родового проклятья.

– Оставь, Игнат, тебе ли с Верой связываться. – Савва Кондратьевич отер руки полотенцем, бросил рушник на траву. К нему тотчас сунулась чемпионка Советка.

А потом словно отхлынули все, расступились. Куры с кудахтаньем нырнули под забор и торопливо прыснули к домам на другой стороне улицы. Ком встал в горле у Алексея, потому что почудилось ему вдруг, что кто-то рванул его за самое нутро, за хребет, за самые глубокие жилы. И провернул так, что кости хрустнули. Вихрь закрутил в кольцо дорожную пыль и спорхнувшую в метелок травы пыльцу, обнял заклинателя и мертвеца.

Савва Кондратьич стоял не шевелясь. Он не сплетал рук, не произносил заклинаний. Никакой бесовщины, что ожидал Алексей, не было и в помине. Он просто смотрел на мертвеца. И черное пятно на руке дрогнуло и поползло вниз по пальцам, заливая всю кисть.

– Стой, Савва! – Юрьевна влетела во двор вихрем, сила брата уронила ее на землю, так что птичница не успела добежать до лавки, где лежал Гришуня. На ее заплаканном красном лице светились нестерпимой синевой одни глаза, полные боли. Цветной платок съехал на сторону, бились на колдовском ветру пряди, в которых кое-где посверкивала седина.