Наталья Иртенина – Зов лабиринта (страница 40)

Под потолком гудела большая осенняя муха.

Он был уже мертв. Сидел за столом. Голова в мученическом венце из стекла и пластика. На стол натекла лужа крови.

Ди съехала по стене у двери на корточки. Можно ли прокрутить время и действие назад? Он был последней надеждой. Как теперь узнать?…

Она надеялась, что его любовь воскресит ее. Ведь они любили друг друга?

Воскресит ее память и душу.

Но она не успела спасти его самого.

Теперь все кончено.

Поднялась. Больше здесь делать нечего. Поплелась к выходу из квартиры. Открыла дверь. Раздался какой-то слабый треск. Ди озадаченно разглядывала полоску бумаги, приклееную концами к двери и к косяку и разорванную посередине. Линия разрыва проходила точно по круглому милицейскому штампу. Когда она входила сюда, этого, естественно, не было. С тех пор прошло не больше пятнадцати минут. Но за это время квартира оказалась опечатанной. Сердце громко стукнуло. Ди быстро вернулась в кабинет.

Тот был пуст. Мертвое тело исчезло. Кровь со стола тоже. С улицы внутрь заглядывали вечерние тени, хотя полчаса назад был яркий день. Внезапно она услышала щелчок. Тело помимо воли напружинилось, мысли заметались. Кто-то тихо шел по коридору. Ди отступила вглубь кабинета, притерлась к стене.

Шаги затихли возле двери, в двух метрах от Ди, в страхе окаменевшей.

– Выходи!

Мужской требовательный голос. Но ее будто парализовало. Она молчала, не дышала и мечтала превратиться в тень.

Еще два шага, и Ди увидела прямо перед собой отверстие пистолетного ствола.

– Ты кто? Что тебе здесь надо? – Однако голос мужчины звучал уже не столь повелительно. Ди показалось, что он удивлен.

Всмотревшись в полутьме в лицо незнакомца, она и сама испытала легкий шок.

В его чертах она узнавала себя саму. Только в этом лице напротив было меньше мягкости, меньше плавности – оно принадлежало мужчине. Ди отчетливо ощутила себя разрезанной пополам: две половинки ее самой стоят друг напротив друга и одна целится в другую из пистолета. Но надо было что-то отвечать.

– Ты что, ослеп и не видишь, кто я?

Мужчина цепко оглядывал ее. Потом, очевидно, придя к каким-то выводам, убрал пистолет.

– Ты любовница моего брата? Он рассказывал мне о тебе.

Ди неожиданно для себя окрысилась:

– Не любовница, а любимая. Выбирай слова.

– Ладно. Пускай любимая. Мне все равно. Брат мертв, и мне все равно, кем ты ему была.

– А что тебе не все равно? Ты-то что здесь делаешь?

Мужчина отошел от нее и сел на стул. Расстегнул куртку. Ди продолжала подпирать спиной стену.

– Мне не все равно, кто убил брата. В любом случае я разыщу этого ублюдка и сверну ему шею. Но мне нужна информация. Вот зачем я здесь.

– Что ты хочешь тут найти? Милиция наверняка все выгребла.

Он встал и подошел к окну.

– Чертов манускрипт. – Его кулак впечатался в боковину оконного проема. – У ментов его нет. Они вообще не в курсе. Брат в последнее время контактировал с местной сектой. Он тебе что-нибудь говорил об этом?

Ди помотала головой.

– Нет. А тебе откуда это известно?

– Случайно узнал. Нашел тут одного из этих идиотов. Он сейчас на больничной койке отдыхает. Подрезали недоумка в уличной драке. Ну, я ему организовал родительский день. Он мне мно-ого чего изложил. Был откровенен, как с мамой. Много интересного я узнал.

– О чем?

– О душепродавцах.

Он оторвался от окна и шагнул к двери. Включил свет. Снова оглядел Ди – с головы до ног.

– А ты ничего себе. Только с глазами беда.

– Какая беда? – ничего особенного в глазах своих Ди не находила.

– Шальные они у тебя. Как беспризорные. Нужно, чтобы за ними кто-нибудь приглядывал. Понятное дело, что ты любимая у брата была, только его уже нет. Ищи-ка ты, девушка, себе мужика. Будет тогда хозяин у глаз твоих.

Ди невесело хмыкнула и спрятала очи.

– А все ж таки кого-то ты мне напоминаешь. Только не пойму кого.

Под его прицельным оглядом Ди отчего-то занервничала. Почему он не узнает ее? Исподлобья зыркнула по сторонам, отлипла от стены.

– Давай перейдем в другую комнату. Тут… слишком… тяжело. И расскажи мне о душепродавцах.

– Ладно. Время у меня есть. Успею еще здесь пошарить.

Он пошел впереди нее. Когда загорелся свет, Ди пристроилась на крошечном обтрепанном диванчике. Профессорская обстановка глаз не радовала. Все старое, неуклюжее, тяжеловесное. Единственная вещь, притягивающая взгляд, – ковер на полу. Самый что ни на есть длинношерстый – ступни мягко тонули в нем, а ворс сверху казался диковинным лесом, узорно раскрашенным в небывалые для растительности цвета.

– Свет могут заметить с улицы. Мне бы не хотелось встречаться с милицией.

Кресло по соседству с натугой приняло в себя крепкое мужское тело.

– Не заметят. Сейчас все смотрят только себе под нос – как бы не упасть и не расшибить этот самый нос. Все остальное никого не волнует.

– А тебя волнует?

– А меня, представь, волнует. Столько вокруг ублюдков, занятых непотребством, и как подумаешь, что разгребать это дерьмо – жизни не хватит, так кишки сводит.

Кулак снова поставил невидимую печать – на этот раз на подлокотнике кресла. Ди посмотрела на него удивленно.

– Слушай, одну вещь никак не могу понять. Откуда в некоторых людях берется столько запредельной ответственности? Их же просто разносит от ощущения личной повязанности на судьбах мира. От бессилия изменить хоть что-то в этом паноптикуме, которому нравится творить непотребство.

– Это как – разносит? – Искоса глянул на нее, легко нахмурясь.

– Ну, примерно как у тебя кишки сводит. У каждого, наверное, по-разному.

Он задумался, угрюмо опустив подбородок на грудь. Потом заговорил. Негромко, приглушенно, словно нехотя – как будто с желанием поставить стену между собой и своими словами.

– Если тебя это правда интересует, могу сказать, как я это себе мыслю.

– Да. Интересует. Мне нужно знать.

– Ладно. Только это не слишком приятная тема. Но ты сама напросилась и не плачься потом, что уши вянут от таких некрасивых и ужасно неромантических вещей.

– В гробу я видела романтику. – Ди совершенно неромантически фыркнула, состроив циничную гримасу.

– Ну… я думаю, у некоторых это из-за страха. Вот сейчас, в наше человеколюбивое время. Очень глубокого, безымянного, но не животного страха, не за свою шкуру. Нет. Не за шкуру, а за то, что под шкурой. Например, когда свора ублюдков режет на кусочки в ванне еще живую изнасилованную девочку, и кто-то из них снимает это на пленку, чтобы потом продать. Или требуют выкуп за твоего ребенка, а потом его находят с вырезанными почками. Само по себе, в отдельности это еще не самое страшное. Смерть приходит и уходит, так всегда было. Но сейчас она слишком раззявила пасть. Этот мир сейчас сам валяется на одре и уже пованивает, хоть и живой еще – все хрипит и гнусит про свободу самовыражения. Сколько ты дашь шансов миру, в котором веселые студенты выходят на охоту, чтобы приторговывать человеческими черепами и поставлять свежую кровь психам, решившим, что они вампиры? Самовыражение, достойное уважения. Или в котором ловкие умники налаживают производство собачьих консервов из бомжей? Я – ни одного, если хотя бы время от времени не вытаскивать его из собственного говна и не отмывать. Жить в больном мире без колик в печенках невозможно. У него меняются мотивы – его нельзя понять. Не знаешь, что он еще выкинет и главное почему, зачем. Из-за этого невозможно рассчитывать собственные действия. Ощущения – как у тряпочки в условиях невесомости.

– А чем он болен? – Вопрос прозвучал тихо, робко, похожий на пугливого мышонка.

– Он просто обожрался правами и свободами. Из глотки уже торчат. И белая горячка. Пьян, как свинья. Твари с копытами вокруг так и скачут. Симптомы очевидны, если ты не страдаешь щенячьей слепотой. Понос без остановки – всем на все и на всех нас…ть, с соответствующей вонью.

– Дух зла. – Мрачный меланхолический пафос. А в ответ – мрачная же патетика похабства:

– Скорее понос духа зла. Ты просила о душепродавцах. Я тебе расскажу, что узнал от того подрезанного. Цивилизованный прогрессивный сатанизм. Упакованный по всем правилам науки. Главный научный метод – расширение сознания. Средства любые – от групповых камланий, коллективного просветляющего онанизма и эзотерических медитаций в положении стоя на ушах до гашиша, мескалина и LSD. И тогда сознание становится таким широким, что сваливается, как необъятные штаны с задницы. После чего к расширившемуся недоумку подлетает дух зла и начинает радостно испражняться в образовавшуюся дыру в его башке. Вот этот понос у них и зовется тайным эзотерическим и магическим знанием, полученным из первоисточника. А знаешь, как подрезали этого уродца? Я поинтересовался. От большой помойки в голове возомнил себя крутым богом и велел уличной сволочи рассыпаться в прах. Не вышло. Я не знаю, кто убил брата, только спинным мозгом чую, что здесь есть связь. Сектанты легкоуправляемы – соплей перешибить можно при умелом подходе. За этими полудурками кто-то стоит. Какая-то умная сволочь. И я до нее доберусь.

Лицо его стало бледным, злым, жестким – затвердевшая гипсовая маска солдата, идущего драться – крушить и убивать. А не повезет – умирать.

Ди подалась вперед – неосознанный жест неоформленного в четкое ощущение беспокойства.

– Почему ты думаешь, что они управляемы? Почему за ними кто-то должен стоять?