Наталья Иртенина – Застенок (страница 21)
Малышня, обгоняя Романа, звонко рассыпалась в хохоте.
Искатель свободы споткнулся на ровном месте. Оказалось – наступил на шнурок. «Устами младенца», – грустно констатировал он факт.
– Нет, я так просто не сдамся, – сказал Роман, сделав свирепое лицо.
Но, видимо, удача в этот день была не на его стороне. Через сотню метров он увидел рекламный щит. Рассматривать его можно было, лишь запрокинув затылок на спину – так высоко он вознесся на своих дорических подпорках. Или с большого расстояния.
В верхнем левом углу рекламы торчала кислая физиономия мужика, предположительно испившего уксуса. Физиономия была исполосована толстыми продольными и поперечными штрихами, означающими тюремную решетку. Об этом говорила надпись под картинкой:
Центр рекламы занимала двадцатилитровая бутыль с газированным напитком «Свобода», установленная на пьедестале слогана:
Нижний правый угол был отдан все той же физиономии, только уже не уксусной, а напротив, счастливой и без решетки:
Реклама казалась настолько убедительной, что Роман тотчас же почувствовал сухость во рту. К торговой палатке рядом с щитом он подошел с намерением взять чего-нибудь жаждоутоляющего, но не испоганенного рекламой. Отстояв короткую очередь в задумчивости и печали, он пододвинулся к окошку, на миг запнулся, открыл рот и брякнул:
– «Свободу» дайте.
Протянутая купюра уползла из руки и оборотилась пластиковой полулитровой емкостью.
Паскудная пропаганда заморочила-таки ему мозги. Паскудство же состояло в том – это было вдвойне обидным, – что автором рекламных стишков был сам Полоскин. Сочинил в шутку, когда «Свобода» только-только появилась в продаже. Теплая шумная компания отмечала какой-то успех какого-то знакомого. Поди теперь вспомни – какого, где, когда, при каких обстоятельствах и кто там пил. Видно, пьянка удалась на славу – ничего кроме этих туго срифмованных строчек, случайно встреченных и внезапно узнанных, память не зафиксировала. А стихов своих Роман не забывал никогда. Но память, тем более избирательная – не доказательство. Для подтверждения авторских прав она не годилась, для изъятия у рекламодателя честно заработанной доли – тем паче.
Вот и чаемая свобода вновь подверглась осмеянию.
Грустная история.
И все-таки она не шла ни в какое сравнение с историей, которую поведала вечером того же дня Марго.
16. Неисповедимые пути маньяков
В городе орудовал маньяк.
Казалось бы – ну каким боком неведомый маньяк может затесаться в душу преуспевающего литератора, мозги ему набекрень посворачивать? Оказалось, может. Роман маньяком был повергнут в глубокую депрессию с очень нехорошими мыслями.
Внешне все выглядело обычно. Заурядные убийства, трупы исключительно женские – а иные большинству маньяков не требуются. О первых трех Роман узнал от Марго. Она провела весь день в парикмахерской, а под вечер, изнемогая от переосведомленности в городских делах, приехала к возлюбленному на разгрузку – огорченная, в суетливой тревоге, переполненная восторженным ужасом. И сразу потребовала кофе.
– Ты представляешь! – начала она, сделав большие глаза. – Что сейчас! Творится в парикмахерских!
– А что там творится? – наивно спросил Роман.
– Жуть! Очередь километровая. Все бросились стричься. И чем короче, тем лучше. А еще лучше – совсем налысо.
– Э… Новая мода?
– Да какая мода! – возмутилась Рита, едва не подавившись кофе. – Маньяк же!
– Кто маньяк?
– Не кто, а где. Ты что, не знаешь? У нас тут! В городе! Объявился свой! Собственный! Маньяк! – слова, отпечатанные Ритой в воздухе, Роман углядел почти что воочию. Но пока еще он не видел причин для беспокойства – Марго были свойственны восторженные преувеличения.
– Сексуальный? – уточнил он.
– А какой еще? Конечно, сексуальный. Уже три трупа оставил. На глухих улицах по ночам промышляет.
– Тогда что ты волнуешься? Ты ведь ночами не бродишь по глухим улицам?
– Кто волнуется? Я? Сделай мне еще кофе. Я там такого наслушалась!
– Где?
– Да в парикмахерской.
– Надеюсь, ты не собираешься стричься налысо? – встревожился Роман. Если пойдет такая мода – лысыми ходить, это будет пострашнее чумы или холеры, или иного какого заразного поветрия.
– Чтоб живой остаться, не жалко и налысо, – вздохнула Марго.
– Не вижу связи, – осторожно заметил Роман.
– Ну как же! Маньяк, он же сначала ножиком по горлу чикает, а потом – фу, какая мерзость! – с головы скальп снимает! Можешь ты себе это представить! – Для убедительности Рита резким движением провела ладонью по шее и пальчиком очертила голову по краю волос – все это она проделала, не уменьшая испуганной округлости глаз.
– Действительно, мерзость, – согласился Роман. – А зачем ему скальпы?
– Вот! Это самое интересное. Он им стихи пишет!
– Кому?
– Ну, жертвам своим. И оставляет их вот здесь, на груди, где сердце. – Марго положила руку себе на грудь. – Булавкой к одежде прикалывает. Говорят даже, стихи неплохие, выразительные. Хотя все равно гадость.
– Стихи, конечно, о любви? – предположил Роман.
– Конечно! О чем еще может думать маньяк, как не о своей неудовлетворенности?
– Ну да.
– Ну, о любви-то они о любви. Только уж очень однообразные. Не отражают всего разнообразия этой сферы. – В Маргоше заговорили профессиональные педагогические чувства.
– А ты откуда знаешь? В очереди и стихи маньячные зачитывали?
– Нет, но… – Рита замялась. – Так говорили. Почему бы им и не быть однообразными? Маньяк же, что с него взять! На одном зациклился, на волосах женских.
– А-а! Драгоценная оправа женской красоты. Почему же сразу – «однообразные»? Это же неисчерпаемая тема! – Роман воодушевился, почуяв родное и близкое. Поднялся с табуретки, принялся мерить шагами кухню, заложив руки за спину.
– Что, нашел в этом маньяке родственную душу? – подцепила его Марго.
– Волосы, женские волосы, кто вас только выдумал! – Роман заметно взволновался. – Ароматные, пьянящие, косы и завитушки, прямые и кудлатые, темные, как ночь, и светлые, как серебро луны, дурманящие и дразнящие, нежные, как шелк, и упругие, на шлем похожие. Ласковые и жестокие. Всепобеждающее воинство любви!
– Ты случайно не знаком с этим маньяком? – обалдела Рита.
– Не знаком, – быстро и нервно открестился Роман.
– Я шучу, милый, – нежным голосом сказала Марго и опять громко вздохнула. – Только в стихах не как в жизни. В жизни это воинство побеждается психованным мясником А в парикмахерских аншлаг потому, что предпочитает длинноволосых. Представляешь? У первой жертвы была длинная русая коса. Вторая носила роскошный рыжий «конский хвост». Третья…
– Коса? Ты сказала – коса? Точно? Может, две косы? В этих очередях вечно все напутают.
– Да одна была коса. Ну, вообще-то можно и две заплести. Ты чего так взъерошился? Тебе нравятся косы?…
– Нет! – в испуге отрекся Роман. – Не нравятся. Мне нравятся короткие стрижки. Или как у тебя.
Марго носила средней длины каре.
– Спасибо. А знаешь, как прозвали этого маньяка-стихописца твои соратники?
– Какие соратники?
– Журналисты. Разнузданные циники. В один голос зовут его не иначе, как Дамским угодником. В газетах местных.
– Кровопийцы, – согласился Роман, убредая от подруги в комнату. Он испытывал острую потребность в сиюминутном одиночестве.