Наталья Иртенина – Уставшее время (страница 9)

Рядом с Антоном лежал дряхлый старец с вывихами в тазобедренных суставах. Был он тих и смирен и в разговоры вступал редко. О пятом обитателе палаты Николай не успел проинформировать. Тот пришел сам, прервав ознакомительную лекцию трудоемким процессом прохождения через дверь палаты на костылях. Перед собой он нес свою гипсовую ногу, выставленную вперед, а шея его была упакована в жесткий корсет, не позволявший двигать головой независимо от туловища.

— Знакомьтесь!

— Арнольд, — отрекомендовался обладатель костылей.

— Митя.

— Ну, кто выиграл? — весело спросил Николай.

— Я.

Николай повернулся ко Мите и лихо подмигнул.

— У них тут с одним мужиком чемпионат по шахматам. Каждый день друг к дружке в гости шастают. А какой уже счет, Арно?

— Семь — три. Я веду. — Арнольд отвечал с неохотой, за которой проглядывала плохо скрываемое удовлетворение.

— Умища — вагон. — Николай снова повернулся к Мите. — А знаешь почему? — Он понизил голос: — По-настоящему его зовут Арон, а не Арнольд. Понял?

— Вы что, в мой паспорт заглядывали, господин сыщик? — тут же взорвался Арнольд, который все прекрасно слышал.

— Да не дергайся так, Арни. Вон у тебя книжка на тумбочке лежит. Там внутри написано: «Дорогому Арону от тети Симы». Если уж стесняешься своей национальности — не делай таких промахов.

— Вы пошлый антисемит. Я не желаю с вами разговаривать. — Арнольд улегся на кровать и вперил глаза в потолок, взяв пример с соседнего юноши, страдающего от любви.

— Не, я по преимуществу сионист. Пассивный, разумеется. Мыслю так: Россия отдельно, евреи отдельно, для того вам и придуман Израиль. Окучивайте свой садик и не зарьтесь на чужую фазенду.

— Примитивный остряк-шовинист.

— А вот чего я не понимаю в натуре, так это еврея с чувством национальной ущербности. Это какая-то хреновина. Как это еврей может стесняться, что он еврей, если весь мир под вами прогнулся? Так расплодились и размножились, как и сам Иегова не чаял. А все почему? Слишком вы приземленный народ. Жизнь как свое хозяйство понимаете. Все-то у вас идет в дело — каждая ненужная тряпка, каждый ржавый гвоздь. Бережливые! Нет у вас широты души. Не любите вы птицу-тройку нашу, вывалиться из нее боитесь, потому и рветесь в ямщики, чтоб вожжи притянуть. Тише едешь, здоровее будешь — вот вся ваша национальная идея. И какая у русских — чем триста лет падалью питаться, лучше один раз в жизни свежатины отведать — а там хоть потоп!

— Вот-вот, кровопийцы…

Рассудив, что отныне ему суждена навечно роль миротворца поневоле, за что и приходится страдать, Митя попытался сменить тему разговора.

— Господа! Ваши взаимные претензии так же неинтересны, как нытье ипохондрика по поводу здоровья. Лучше просветите меня насчет символики Звезды Давида.

— Запросто, — отозвался Арнольд. — Шесть концов означают шесть дней творения, центральный шестиугольник внутри — священную субботу. Когда-то Звезда была талисманом битвы, считалось, она приносит победу и дарует силу в бою. Кроме того, она была символом мудрости. Ею обозначали философский камень алхимиков. Да! Еще Звезда — символ рождения. Поэтому, — Арнольд торжественно повысил голос, сел на постели и повернулся в сторону Николая, — пока она является нашим национальным символом, еврейский народ бессмертен, сколько бы его ни травили разные юдофобы.

— На здоровье, — зевнул Николай и лениво отвернулся к стене. — А я спать хочу.

Разговор оборвался. Митя тоже ощущал вялость и сонливость. Отвратительно чувствующая себя голова требовала последовать примеру соседа. Это было нетрудно.

Поплыли бесконечно тягучие больничные дни, сдобренные перманентным запахом подгоревшей каши. От докторов Митя узнал, что кроме безвредного удара каской, от которого лишь выскочила большая шишка, он получил более серьезную травму, приложившись головой при падении о бордюр тротуара. Чувствовал себя Митя сносно, и проводить большую часть суток в лежачем положении было невыносимо. Один раз пришел навестить Матвей — «принес повинную голову», терзаясь и жалобно вздыхая. Мите пришлось соблюсти ритуал отпущения грехов.

После очередного визита супруги Николай принялся оделять всех дарами садоогорода.

— Антошка, яблоко будешь?

Антон совершенно неожиданно для всех подал отрешенный голос:

— О Господи! Да отстаньте вы от меня с вашими яблоками! Не хочу я.

— Страдает, — прокомментировал Николай. — А чего ты хочешь, Антон?

— Я хочу научиться ничего не хотеть. Пожалуйста, отвяжитесь от меня.

— Коля, не мешай человеку впадать в нирвану, — сказал Арнольд. — Он хочет перестать страдать и сделаться свободным, не видишь что ли?

— Да какая там нирвана! — махнул рукой Николай. — Выйдет отсюда — снова за девками бегать начнет. Время все вылечит.

— Это смотря какое время, — прокряхтел вдруг старик. Прямо-таки чудеса происходили у всех на глазах: оба немых заговорили одновременно. — Малое время, может, кого и лечит, а большое — всех калечит.

— Это как?

— А вот доживешь до моих годов, — ответил старик, — поймешь тогда как — когда в спине ломота, жевать нечем, холод в конечностях, памяти нет. И ко всему — кости вываливаются из суставов. Время… это ж резина, сначала тянется, потом кэ-эк даст по башке. Так-то, сынки. — И дедушка снова надолго замолчал.

Как оказалось, это был последний Митин день в клинике, но узнал он об этом только следующим утром. Очень ранним.

Разбудила его хлопнувшая дверь палаты. У входа стояли два человека, похожих на орангутангов, наряженных в одежду, и осматривали кровати. Изображая спящего, Митя оставил для обзора узкую щелочку между веками. Вид у орангутангов был недобрый: бессмысленные выражения лиц, равнодушные взгляды и позы живых роботов. Мите в этот момент подумалось, что наибольший страх у нормального обывателя должны вызывать не садистские улыбочки, а такие вот бессмысленные, животные физиономии дегенератов, тупо исполняющих веления инстинктов и приказы вышестоящих каннибалов. А это лишний раз доказывает, что человек произошел не от обезьяны (чего ему тогда бояться сородичей?) — и лишь порой отдельные особи по каким-то причинам мутируют в человекообразных обезьян.

Два великолепных образчика этой мутации предстали перед Митей во всей красе. Намерения их не вызывали никаких сомнений, Митя только затруднялся определить, к кому именно будут применены карательные санкции.

Долго гадать не пришлось. Один из орангутангов, закончив осмотр палаты, указал на него пальцем:

— Вот этот. С обмотанным черепом.

Они дружно двинулись в сторону Мити, и он понял, что больше притворяться спящей красавицей не имеет смысла — все равно разбудят. Скинув с себя простыню, он сел на кровати и спросил незваных гостей:

— Чем обязан, господа?

— Ты нам по гроб жизни будешь обязан, говнюк, если живым останешься.

— Я надеюсь, вы, господа, отдаете себе отчет, что находитесь в казенном учреждении и ваши действия…

— Гляди, — заржал один из них, — он уже в штаны наклал. А мы еще даже не приступили к нашим действиям.

— Заткни пасть, — приказал ему второй, видимо, старшой. — А тебе, задохлик, наоборот, пасть придется раскрыть. И если мы останемся довольны твоим чириканьем, будешь считать, что заново родился. А не захочешь быть пай-мальчиком, я из тебя кишки вытяну и на ножки твоей постели намотаю. Уловил? — голос его был угрожающе-ласков.

— Уловил, — ответил Митя.

— Ну, если уловил, выкладывай — куда дел архив.

— Какой архив? — не понял Митя.

— Обыкновенный. Бумажный. Или тебе нужно память вправлять?

— Ребят, ей-богу не понимаю, о чем речь. Я не занимаюсь архивами, я же не архивариус, я художник.

Меня с кем-то спутали, это очевидно, лихорадочно думал Митя. Объясняй теперь, что я не верблюд. А лишние слова на них действуют как красная тряпка на быка. Сейчас в ход пойдут чугунные кулаки.

— Художником щас буду я, — заговорил младший по званию. — Я тебя, засранца, щас так распишу под хохлому… Андрюх, дай его мне. Он у меня живо заговорит.

— Уймись. Не видишь, у мальчика головка бо-бо, он не понимает, куда вляпался. Сейчас он хорошенько обдумает свои шансы и все нам расскажет, да, хороший мой?

Ласковый тон действовал на нервы гораздо сильнее, чем грубые угрозы. И наверное, Митя все бы ему выложил, если б было, что выкладывать. Но он не имел представления, чего от него добиваются.

— Ну так где ты держишь архив Старого Перца?

Митя вздрогнул и невольно выпучил на бандита глаза. Жуткое дело! С чего им вдруг взбрело в их тупые головы, что этот распроклятый архив, о котором он узнал при очень странных обстоятельствах и совершенно случайно, находится у него?

— А почему вы думаете, что он у меня? — осторожно спросил Митя.

— А ты маньку-то не строй из себя, — снова встрял второй громила. — Джигит не сдох, пока все нам не выложил. А скоро и ты за ним вдогонку полетишь, дерьмо сушеное.

Еще и Джигита приплели. Митя приготовился играть ва-банк:

— Ребята, у меня после ранения голова плохо работает. Вы у меня дома не поищите? Может, он там лежит, я просто сейчас не могу вспомнить.

— Голову мы тебе починим, — пообещал громила, сунув Мите под нос волосатый и татуированный кулак. — А за идиотов нас не надо держать — дома у тебя его нет, мы уже поискали без твоего разрешения.

Митя обреченно закрыл глаза и попытался представить себе, что спит и эти две человекообразины с их безмозглыми угрозами ему только снятся. Но громилы категорически не желали становиться сновидением и готовились перейти к активным действиям.