Наталья Иртенина – Белый крест (страница 32)

То, что эти кронштейны держали прежде, находилось сейчас в руках проникшего сюда злоумышленника и убийцы. Он сидел прямо на полу из деревозаменителя, подтянув под себя ноги, и зачарованно таращился на полупрозрачный сфероид размером с яблоко. Черная щетина покрывала лицо — он сидел здесь уже два дня и выглядел изнуренным. Он ничего не замечал, поглощенный загадкой биотрона, пока Мурманцев не сказал — тихо, чтобы не нарушить безмятежность этого места:

— Руки вверх!

Преступник вздрогнул и выронил шар. Тот упал с глухим стуком, покатился. Мурманцев пропустил вперед бойцов. Они бесцеремонно подняли взломщика, завернули руки за спину, нацепили «браслеты». Неизвестный смотрел затравленно и не издавал ни звука. Мурманцев поймал его взгляд. Это не были глаза помешанного, как он надеялся. Человек в здравом уме пытал другого человека, чтобы получить код доступа к внутренним системам биотрона. Судя по всему, он его не получил. И тогда пришел сюда в надежде взломать код. Но и это ему не удалось.

— В часть его, — махнул рукой Алябьев.

Бойцы поволокли арестованного к выходу. Мурманцев поднял укатившийся шар, повертел в пальцах. Сфероид был тяжелый и внешне похож на горный хрусталь. Только внутри у него закручивались спиралями десятки тоненьких белых нитей-паутинок, создавая причудливое видение, от которого в самом деле невозможно было оторвать глаз. Там, где они подходили к поверхности, получалось нечто вроде микроскопической воронки.

— Это и есть биотрон, — сказал Алябьев.

— Не совсем так, — возразил гильдмастер. — Биотрон — все, что вы видите здесь.

Он показал на растительность, ручеек, на странную конструкцию из трубок, на стенной экран.

— А это… позвольте, господин капитан, — он забрал шар у Мурманцева, — это сердце биотрона. Суперпроцессор, считывающий информацию из окружающей среды. С внешним миром он связан через этот ручей, который уходит сквозь все этажи вниз, под землю, и поднимается оттуда же.

— А в этих трубках — тоже вода? — спросил Мурманцев.

— Да. Чистая здоровая вода — наиболее естественный посредник между любыми, живыми или неживыми, объектами на планете.

Гильдмастер подошел к трубчатой конструкции, осторожно поставил шар в кронштейны и около минуты манипулировал с трубками.

Чем больше смотрел Мурманцев на это сооружение, тем менее оно казалось ему корявым. Некоторые трубки теперь представлялись как будто контрфорсами, другие — апсидами, третьи — элементами шатрово-купольного перекрытия, четвертые — арками. И внезапно он увидел его целиком — весь храм, с портиком, с приделами, стрельчатыми окнами, башенками.

— Василий Федорыч, вы видите это?! — Он схватил старика за руку. — Это великолепно! Какой зодчий построил этот храм? Просто чудо.

— Его построил биотрон, — гордо улыбаясь, сказал гильдмастер.

— Как?! — хором спросили Мурманцев и Алябьев.

— Для кокона не предусмотрена в схеме никакая форма. Ее и не было изначально. Она проявилась постепенно. Я и Варнек, мы даже не сразу заметили.

Мурманцев завороженно созерцал творение биотрона. Сапожников что-то еще говорил — о стенном экране, на котором отражается сознание биотрона, о том, что каждый биотрон настроен на голосовые спектры и кое-какие иные личностные характеристики своих гильдмастеров, поэтому никаких кодов доступа не существует и взломать его невозможно. Алябьев тронул Мурманцева за плечо.

— О чем вы думаете?

— О том, как он работает.

Ответил гильдмастер:

— Можно извлекать кубический корень. А можно — Логос, которым пронизана Вселенная. Вот так он и работает.

— Да, — сказал Мурманцев. — Это чудо. Профессор Цветков изобрел чудо. Потому и ушел в монастырь.

— Пойдемте, Савва Андреич. Я хочу сейчас допросить этого несчастного, пока он не пришел в себя. Не желаете присутствовать?

— Желаю. — Мурманцев в последний раз кинул взгляд на «голос Бога» в его стеклянной храмине и неохотно покинул убежище биотрона.

Следователи Белой Гвардии работали быстро и четко. К тому времени как Алябьев и Мурманцев добрались до Следственной части, арестованный был уже идентифицирован по базе данных. Капитан-командор пролистнул несколько распечатанных страничек личного дела, подвигал бровями, попыхтел себе под нос. И отдал странички Мурманцеву.

— Личность неопределенных занятий. Несколько лет назад задерживался полицией за участие в драке. Не то газетчик, не то вечный студент. А может, просто мелкий жулик. Никогда не поймешь, что у таких на уме.

— Теперь уже не мелкий.

— Обратите внимание на интересное обстоятельство — полгода назад этот тип месяц провел в Урантии. Мой спинной мозг подсказывает мне, что средства на эту экскурсию он не в лотерею выиграл.

— И богатых тетушек не имеется, — добавил Мурманцев, читая на ходу листки. — А жизнь в Урантии дорогая. Готов спорить, его пригласила какая-нибудь тамошняя секта.

— И обработала соответствующим образом. Спорить не собираюсь.

Конвойный открыл перед ними дверь комнаты допросов. Арестованный понуро сгорбился на стуле в центре. «Браслеты» с него еще не сняли. Алябьев сел за стол. Мурманцев устроился на жестком полудиванчике в углу.

— Гражданин Яковлев, в ваших интересах отвечать на все вопросы, ничего не скрывая. Вы обвиняетесь в убийстве первой степени, государственной измене и шпионаже. Вы осознаете это?

Арестованный посмотрел на Алябьева и повел головой.

— Нет.

— Я не спрашиваю вас, согласны ли вы с обвинением. Я спрашиваю, понимаете ли вы сами суть ваших деяний? Осознаете ли, что действовали во вред отечеству?

Яковлев нахмурился.

— Что такое отечество? Для цивилизованного человека не существует никаких границ. Мое отечество весь мир. Я — гражданин мира. Вы не имеете права ограничивать меня вашими идиотскими государственными границами.

— Ну, это не ново, — подумав, сказал Алябьев. — Это даже скучно, ей-богу. Лет тридцать-сорок назад таких граждан мира у нас, знаете, сколько было? У-у! Неужели за столько времени не придумали ничего нового? Или у ваших урантийских друзей настолько плохое мнение о подданных Империи? Нас принимают за кретинов, преподнося одни и те же выдумки о человеколюбии без границ?

— Вы… вы… — У Яковлева начала нервно дергаться щека. — Вы реакционер! Узколобый ретроград. Махровый душегуб.

— Да нет, батенька, — благодушно отозвался Алябьев, постукивая карандашом, — душегуб — это вы. На вас кровь — не на мне. — И вдруг сорвался на крик, перегнувшись через стол: — Ты резал человека по живому — и ты, тварь, еще разглагольствуешь о своих правах? Их у тебя нет и быть не может, кроме одного — права замаливать грехи.

Василий Федорович упал обратно на стул и всердцах сломал карандаш напополам. Яковлев съежился. С полминуты в комнате было тихо.

— Какое у вас было задание? — наконец спросил Алябьев.

— Никакого, — угрюмо ответил арестованный.

— Ложь. Совершенно бессмысленная, между прочим. Чтобы признать вас виновным в шпионаже, не требуется ваших подтверждений. Все и так слишком ясно. И на сообщников рано или поздно мы выйдем. Они сами себя обнаружат.

— Не было никаких сообщников! — выкрикнул Яковлев, сжимая кулаки. — Не было! Я сам! Я один! Да! Вешайте меня теперь! Расстреливайте! Четвертуйте! Сорок лет назад нас было много, а теперь я один против этой неповоротливой, жирной империи, разползшейся на полсвета! Нате, жрите меня, вы, людоеды! Душители свободы! Да, я хотел взломать ваш проклятый биотрон. Я хотел украсть ваши военные технологии и продавать их Урантии! Дьявол побери, да я бы задешево продал ваш секретный аннигилятор за океан, чтобы вы больше не могли угрожать им всему цивилизованному миру!

У него начиналась истерика. Капельки слюны летели во все стороны. Алябьев отодвинулся подальше.

— Плевать мне на вашу монархию. Я ненавижу эту страну! Ненавижу этих попов, всюду сующих свой нос, ненавижу вашего Бога, которого вы рабы! Вам не понять, что такое свобода. Вы же нелюди! Живете для своих нелюдских идеалов, а не для обыкновенного, нормального человека, который хочет просто жить. Без этого вашего тупого чувства вины за то, что я родился и существую! Не надо делать из людей ангелов с крылышками! Мы все животные, так дайте мне жить как я хочу, чтобы когда буду подыхать, мне было что вспомнить! Какого дьявола меня держат в кандалах вашего церковного мракобесия! — Он поднял руки, потряс «браслетами» и обмяк на стуле.

— Никто вас не держал, — спокойно сказал Алябьев. — Если все так плохо — почему бы вам было не остаться в Урантии? Небось нашлось бы там свободное стойло? Вы себя к каким животным относите? К непарнокопытным или человекообразным? Пресмыкающимся? Нет, наверное, просто жвачным. Угадал? А вернулись вы потому, что для Урантии — вы нищий и никому там не нужны. Ба, да это же и есть формула свободы по-урантийски. Там никто никому не нужен. По-человечески не нужен. Разве что по-животному. Вот этого мне, как вы говорите, действительно не понять. За что вы — и они — так не любите себя. Просто, знаете, интеллекта не хватит — понять.

— Тогда и говорить не о чем, — презрительно процедил Яковлев.

— Полностью согласен. Мне с вами говорить не о чем. Но у нас тут не светская беседа, а допрос. Итак, продолжим. Вы вернулись в Ру, чтобы, как говорите, заработать немного денег продажей технологий, которые собирались уворовать. Сами додумались или кто подкинул идею?