Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 64)
До сих пор завхоз в его келье не бывал. Дел у него и без «голубятни» невпроворот. А Чагдар убеждал Гассара, что там ничего, кроме сломанной мебели и хлама, нет.
Чагдар рванул наверх. Завхоз стоял, задрав голову, и указывал на свиток с изображением грозного Ямантаки, который прикрывал вход на чердак.
– Что это? – мрачно спросил Константин Иванович. – Почему у тебя под потолком идол висит? Снимай немедленно, благо тут и лестница есть.
– Константин Иванович, вас шофер спрашивает…
– Подождет шофер.
– Там мячи в картонных коробках. Дождь пойдет – все размокнет.
Завхоз внимательно посмотрел на Чагдара.
– Трусишь, что ли? Я заметил, ты и тех уродов, что в молельном зале по стенам висели, снимать не стал. Мне пришлось. Может, ты верующий?
– Да нет, я совершенно неверующий, – торопливо проговорил Чагдар. – Но у меня правая рука плохо работает. А так, чтобы и за лестницу держаться, и снимать, мне несподручно. Вот появятся в штате еще работники, и снимем.
– Черт с тобой, – Гассар решительно подошел к лестнице. – Я сам сниму. Подстрахуй!
Чагдар взялся рукой за левую балку лестницы. Сейчас Гассар снимет свиток и увидит за ним дверку. И полезет внутрь. А там, за тонкой переборкой, в полной темноте в позе лотоса сидит человек, больше похожий на зверя: косматый, бородатый, весь в пыли и паутине… Чагдар и вообразить не мог, что будет дальше. Лишь бы у завхоза оказалось крепкое сердце и стальные нервы.
А Гассар уже торопливо взбирался по перекладинам. Снизу казалось, что лысая голова его норовит боднуть рогатого Ямантаку прямо в огромный складчатый живот. Многочисленные руки победителя царя подземного царства, расходившиеся веером от плеч до колен, подрагивали от сотрясения лестницы будто в едва сдерживаемой ярости.
Начищенные до блеска ботинки завхоза были уже на уровне головы Чагдара. Теперь Чагдару мнилось, что лысина Гассара достигла клыкастого рта Ямантаки – самого нижнего из девяти пирамидой выстроенных ртов. Двадцать семь глаз гневного божества взирали на дерзкого человека. Завхоз не замечал этих взглядов. Зато Чагдара трясло так, что стучали зубы.
Гассар обеими ногами встал на предпоследнюю ступеньку и, опершись одной рукой о стену, другой принялся дергать свиток за верхнюю планку, чтобы скинуть шнур с гвоздей. Раздался негромкий сухой треск – и подошвы завхозовых ботинок скользнули вниз, а подбородок с глухим стуком зацепился за одну из перекладин.
– Ум-м-м, – замычал завхоз, отталкиваясь руками от лестницы. Лестница зашаталась, Чагдар едва удержал ее. Завхоз мешком шлепнулся на пол, скрутился от боли калачиком. Щека и лысина были расцарапаны, будто кто когтями полоснул…
Гассара спускали с третьего этажа под руки вдвоем с водителем. Константин Иванович не мог наступать на левую ногу, скакал со ступени на ступень и стонал – говорить он не мог. Вызвали карету скорой помощи, и завхоза увезли.
Сложив все мячи в подвал и расписавшись в накладной у шофера, Чагдар поднялся к себе в келью, посмотрел наверх. Ямантака хитро щурился и белозубо скалился. Не переусердствовал ли защитник, наказывая Гассара, Чагдар раздумывать не стал. Не ему об этом судить. Быть может, Ямантака спас Константина Ивановича от внезапного сердечного приступа. А может, перекладина просто треснула от старости. Ясно одно: Чагдар снова чудом избежал опасности, на этот раз – опасности разоблачения.
До выхода монаха из затвора оставалось совсем немного времени, и самым опасным для просидевшего годы в позе лотоса затворника был спуск по крутой приставной лестнице. Нужно было где-то найти и прикрутить новую перекладину.
Пока Чагдар занимался ремонтом, в голову лезли мысли детях: о Вовке, Йоське и Наде. Какими теперь они стали, особенно мальчишки? Что рассказывает им Цаган об отце, чтобы и авторитет его не уронить, и внимание доносчиков к семье не привлечь? Больше всего боялся, что, если его поймают и объявят врагом народа, детей заставят отречься от него. Жизнь любого калмыка ценна продолжением рода, сохранением корня. А отсеки этот корень – память о предках, смысл жизни будет утрачен. Эта мысль, впитанная Чагдаром с детства, сидела в голове крепче, чем идея о построении коммунистического будущего. Будущее всегда неизвестно, но когда неизвестным становится и прошлое – человеку совсем не на что опереться.
Чагдар понимал, что родители уже не могут, да и боятся соперничать со школой, пионерией и комсомолом за влияние на умы детей. И если в классе раздали ножницы, чтобы вырезать с обложек тетрадей портреты маршала Тухачевского – дети вырезáли их, подписывали с обратной стороны свою фамилию и сдавали учительнице. Об этом рассказывала Ираида Степановна. Она навещала Чагдара украдкой по вечерам и всегда приносила в кувшине немного молока. Чагдар варил джомбу, они медленно попивали солоноватый молочный чай из небольших деревянных пиалок и разговаривали.
Ираида Степановна была теософкой, последовательницей и горячей поклонницей Елены Петровны Блаватской. Чагдар поначалу не знал, ни что такое теософия, ни кто такая Блаватская. Ираида Степановна терпеливо и подробно объясняла ему, что теософия никакая не религия, хоть в сам термин и вплетено греческое слово «бог». Но Ираида Степановна упирала на вторую часть слова – «софия», мудрость, которая объединяет религию, науки и культуру в поисках необъясненных законов мироздания и скрытых сил человека. Буддизм же, по мнению Ираиды Степановны, наиболее близко подошел к познанию природы человеческого ума.
– Это же гениально! – восклицала она, предваряя цитату хамбо-ламы, записанную в потрепанном блокнотике, который она хранила в потайном отделении на дне своей сумочки и носила всегда с собой. – «Существа в этом мире живут в неведении, они сами призывают и рай, и ад. Если мы смотрим на мир через призму негативных эмоций, то он кажется адом. Если мы настроены на любовь, тогда этот мир – рай».
Как ни смотри на сегодняшний мир, мысленно возражал Чагдар, все равно до рая нам далеко. Но вслух не спорил.
– Потому и следует спокойно относиться к этим чисткам, – убеждала Ираида Степановна. – Уходят лучшие, чтобы успеть переродиться и повзрослеть к моменту, когда они понадобятся на этой планете. Мой сын и невестка туда ушли, они нужны в светлом завтра. Мы, теософы, мечтали создать всемирное братство без различия расы, пола, касты.
– То есть коммунизм?! – изумлялся Чагдар. – За что же тогда общество запретили еще в начале двадцатых?
– Ну, может быть, нас уничтожали потому, что коммунизм, предполагающий присутствие Абсолюта как высшей ценности, привлекательнее, чем коммунизм с черной дырой на вершине… Серьезная конкуренция для большевизма… Сейчас вот на место Абсолюта ставят Сталина…
Ираида Степановна помолчала и добавила свистящим шепотом:
– Но он же смертен! А детей в школе учат воспринимать его как бессмертного и незаменимого! Для них же случится трагедия, когда Сталин умрет! Для них мир рухнет!
Про смерть Сталина Чагдар никогда не думал и сейчас признавался себе, что запрещал даже представлять себе такое. Сталин действительно казался вечным и несокрушимым. Испокон веков калмыки принимали белых царей за воплощение Белой Тары, бодхисаттвы сострадания, защитницы и целительницы всех существ во Вселенной. Теперь место царя-самодержца занял Сталин, по его слову могли казнить и миловать любого в огромной державе. Он стал воплощением того самого Абсолюта, о котором говорила Ираида Степановна.
Чагдар и ждал прихода старой теософки, и боялся новых встреч. Каждая беседа с Ираидой Степановной прокалывала дырочку в его убеждениях, с каждым днем он все больше страшился, что может превратиться в настоящего оппортуниста.
Чтобы не сползать в мистицизм, Чагдар решил взяться за перевод на калмыцкий опубликованной в сентябре работы Сталина «О диалектическом и историческом материализме», надеясь во время вдумчивой работы вновь обрести под ногами твердую марксистскую почву. А когда ситуация изменится и Чагдар вернется в Калмыкию, перевод можно будет опубликовать в местной печати. После всех арестов в республике наверняка не осталось специалистов настолько грамотных, чтобы переводить серьезные философские труды. И потому, полагал Чагдар, работа его в любом случае принесет пользу.
«Вещественный, чувственно воспринимаемый мир, – читал Чагдар, – к которому принадлежим мы сами, есть единственный действительный мир…» Но какие тому доказательства, спрашивал сам себя Чагдар, вставая на позицию Ираиды Степановны?
«Наше сознание и мышление, каким бы сверхчувственным оно ни казалось, является продуктом вещественного, телесного органа, мозга». А если наш мозг и впрямь работает как радиоприемник, принимая переданные откуда-то сигналы?
А понятие общественной собственности… Если продукт принадлежит обществу в целом, кто имеет право решать, как его распределять?
Чагдар осознавал, что незаметно подпал под влияние чуждой, опасной для жизни идеологии и не может самостоятельно выбраться из этих пут. А впереди еще ждала встреча с монахом, просидевшим взаперти тысяча сто девяносто два дня.
Лишь однажды Чагдар осмелился посмотреть на затворника, заглянув за тонкую переборку. Это было зимой, морозы стояли такие лютые, что поутру переплеты окон в келье Чагдара покрывались инеем, а изо рта шел пар. В неясном свете, проникавшем в глубь каморки из приоткрытой двери, Чагдар увидел неподвижный силуэт бородатого человека в одежде, в какой ходили монахи на службу в дацан до ареста. Он сидел, закрыв глаза, свернув ноги и положив руки на колени ладонями вверх, и, казалось, не дышал. Может, это уже застывший труп? Но прикоснуться к телу Чагдар не посмел, решил подождать до следующего утра. Утром карабкался по лестнице наверх, невольно начитывая про себя мантру. Увидев пустую миску, выдохнул: живой! С точки зрения материалистической науки это было совершенно необъяснимо: каким-то чудом монах оставался живым в смертельном холоде.