Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 50)
Глава 15
Май – июнь 1935 года
– Нет, это никуда не годится! – Абрамский округлым движением рук велел хору остановиться. – Товарищи! Где ваш энтузиазм?! Ведь там какие слова, какое настроение?
Он схватил с пюпитра нотный лист, прищурился, вчитываясь:
он скрутил ноты в трубочку и решительно потряс ими над головой, – «молодые хозяева земли». А вы тянете мелодию, как подневольные рабы!
Чагдар отчасти был согласен с дирижером, но хор репетировал уже третий час подряд, и если уж дирижер хотел энтузиазма, с «Марша веселых ребят» надо было начинать, а не ждать, когда майское солнце напечет всем головы.
– Товарищ Абрамский, давайте сделаем перерыв, – негромко предложил Чагдар.
Дирижер согласно кивнул.
– Перерыв пятнадцать минут! По звуку горна – все обратно по местам! – объявил он истомившемуся хору и первым поспешил к баку с водой.
В Элисте с водой плохо: солона на вкус и заизвесткована, и приезжие жаловались на неутолимую жажду. Пили много, но не напивались. К тому же от жирного бараньего шулюна многие мучились животами, и амбулатория была полна страдальцев, клянчивших у доктора таблетки от поноса. Но таблетки быстро закончились, значит, надо раздобыть еще – хоть из-под земли – к началу олимпиады. Чагдар представил, как во время спектакля хористы убегают с подмостков по большой нужде, и его прошиб холодный пот.
– Следовало бы побольше сортиров соорудить, – коротко заметил Абрамский. – Если соберется десять тысяч народа, как вы планируете, они же все окрестности загадят.
– Не будут калмыки под крышей надобности справлять, – объяснил Чагдар. – Они скорее от разрыва кишок умрут.
– Так вы без крыш сортиры постройте, – предложил Абрамский.
– Хорошая мысль, я передам товарищам из стройотдела, – Чагдар достал свой блокнот и записал идею.
Никогда еще не проводили в Калмыкии ни олимпиад вообще, ни самодеятельного искусства в частности. Дело новое, непривычное. Размах невероятный. Ждут на открытие самого секретаря Сталинградского крайкома Варейкиса, бригаду «Союзкинохроники» и московскую фольклорную экспедицию. Ему, Чагдару, ответственному в ЦИКе Калмыкии за просвещение и культуру, поручен контроль за постановкой грандиозного спектакля «Улан Сар». Четыреста человек на сцене. Хор на сто, три оркестра, и артистов тоже под сотню. Палатки, пункт питания, помывочные и сортиры, наконец! На такую ораву людей! Хорошо, окружной военком выделил снаряжение, предназначенное для сборов.
Непонятно, почему «Улан Сар» переводят на русский как «Большевистская весна». «Красный месяц», на взгляд Чагдара, выразительнее, потому что кратко и по-революционному емко, но не ему решать. У спектакля аж десять режиссеров…
Со звуком горна хористы ринулись к своим местам, как опаздывающие рабочие к проходной Сталинградского тракторного завода. Абрамский подтянул повыше рукава серой сатиновой рубашки, поддернул спадающие брюки и скомандовал:
– Давайте сразу с припева! Он задаст правильный ритм! Аккомпаниатор! Проигрыш!
Баянист растянул меха и забегал пальцами по кнопкам.
с возрожденным энтузиазмом чеканили хористы.
Абрамский просиял:
– Вот! Теперь держите эмоцию в памяти! Мы этой песней завершим олимпиаду. Это будет большой восклицательный знак! За ним последуют бурные аплодисменты.
– Не рассчитывайте на овацию, – предупредил Абрамского Чагдар. – Калмыки хлопают в ладоши, только когда кого-нибудь проклинают. Они скорее кричать будут…
Над степью за спиной у хора возникло большое пыльное облако – колыхаясь на ухабах, переваливаясь с боку на бок угловатыми коробками кузовов, к городу приближалась колонна из четырех автобусов. Неужели симфонический оркестр из Сталинграда? Так быстро? Чагдар ждал оркестрантов только к вечеру. Поспешил к палаточному городку: проверить, успели ли приготовиться к встрече музыкантов.
неслось в спину Чагдара.
Из запыленных автобусов вываливались измотанные дальней дорогой люди в обнимку с футлярами, в которых покоились инструменты. Чагдар тут же вспомнил отца с его бережно укутанной в шырдык домброй. Отец тоже мог бы поучаствовать в олимпиаде – в конкурсе джангарчи. Но на предложение сына Баатр только руками замахал: нельзя, это же священный текст, а не частушки, чтобы соперничать, кто кого перепоет.
– Здравствуйте, товарищи музыканты! – громко приветствовал прибывших Чагдар. – Добро пожаловать на калмыцкую землю!
Но оркестранты, похоже, потеряли дар речи. Понятное состояние для любого, кто, преодолев 300 километров утомительно плоского пейзажа от Сталинграда ли, от Астрахани ли, и, видимо, ожидая увидеть волшебный оазис, не понимал, за что зацепиться взглядом в маленьком, спешно построенном в огромной котловине городке, где трехэтажное здание педтехникума казалось исполинской громадой, а хилые кусты акаций и чубука, высаженные квадратно-гнездовым способом, напоминали забытые с апрельского субботника веники.
– Проходите под навес, – предложил Чагдар. Под защитного цвета пологом стояли наспех сколоченные столы и лавки из тополя. – У нас гостей перво-наперво угощают калмыцким чаем.
– Нам бы для начала санитарную пятиминутку, – попросил человек, единственный, у кого руки были свободны для приветствия. – Я Таллер, директор оркестра.
– Чолункин, из Калмыцкого ЦИКа, – Чагдар пожал протянутую руку. – Сейчас всё организуем.
– А это наш дирижер, товарищ Адлер, – представил Таллер плотного большелобого человека в дорогом заграничном костюме.
– Оччень рат, – Адлер говорил с сильным акцентом, в котором странно сочетались украинская мягкость и немецкая твердость.
– Товарищ Адлер к нам из Киева назначен. Родом из Чехословакии, – и понизив голос до шепота, Таллер доверительно закончил: – Из Австрии к нам бежал. От Гитлера.
А Адлер тем временем уставился на транспарант, на котором на русском и калмыцком значилось «Добро пожаловать!», и шевеля губами, пытался прочитать калмыцкое приветствие, написанное латинскими буквами.
– Ирхитн эржянявидн! – помог ему Чагдар, но только больше смутил гостя.
Ну вот, подумал Чагдар, и зачем, спрашивается, перевели калмыков на латинский алфавит, если даже иностранцы произнести не могут? Зачем в 1930 году вместо кириллицы, которой пользовались с начала века, утвердили латиницу? Только-только обучили часть населения читать и писать – и одним постановлением сделали людей снова неграмотными.
Он вынул из планшета список расселения почетных гостей и стал искать, к кому на постой определен Адлер. Гостиница в Элисте крохотная и не очень благоустроенная. Важных персон решено было расселить по квартирам работников обкома, ЦИКа и прочих госучреждений. Самому Чагдару достался режиссер-постановщик Чуков. Чтобы шумные Вовка и Йося не мешали гостю работать и отдыхать, Чагдар отвез их на хутор к отцу. Дома осталась только девятимесячная Надя.
В прошлом году, уже после голода, Очир предложил Чагдару отдать Йоську ему на воспитание, как когда-то самого Очира отдали на воспитание бездетному дяде Бембе. По обычаю Чагдар был обязан выполнить просьбу старшего брата, но… Он ясно понимал разницу условий жизни его семьи и семьи Очира, разницу между образованной Цаган и едва говорившей по-русски неграмотной Булгун.
Когда Цаган в первый раз приехала в Зюнгар, она простодушно предложила старшей невестке научить ее русской грамоте. Булгун молча подняла глаза на мужа. Очир сказал, что при необходимости сам прочитает своей жене все, что следует. Больше Чагдар без особой надобности Цаган на хутор не брал. Но после рождения Вовки Очир помягчал к невестке. С радостью возился с племянником, обучал его рубить траву прутиком и смастерил деревянного коня. А когда родился второй мальчик, Очир попросил Йоську себе…
С тяжелым сердцем отказывал Чагдар старшему брату, но все же хватило смелости нарушить обычай. Объяснил сильной привязанностью сына к матери. Но понимал: если у них родится еще один сын, не отдать его Очиру будет оскорблением. По счастью, родилась девочка. Назвали Надеждой, в честь Крупской. На девочек Очир не претендовал.
А вот теперь, пусть и временно, Очир получил на воспитание сразу двоих: пятилетнего Вовку и трехлетнего Йоську. Олимпиада, еще и не начавшись, уже принесла всем столько хорошего!
С расселением вот только беда. Про Адлера думали: свой, из поволжских немцев или украинских евреев, – и определили на постой по второй категории: кровать за занавеской в комнате с хозяевами. Эту оплошность нужно было срочно исправлять, и Чагдар лихорадочно думал, с кем бы Адлера поменять местами. Решил, что фольклорист – профессор Смирнов-Кутачевский – не будет поднимать бузу и требовать отдельную комнату. Раз он фольклорист, должен знать, в каких условиях живут обычные люди.
Много еще таких рокировок пришлось сделать Чагдару, расселяя своих подопечных. Постановщик танцев вообще оказался женщиной! В списке значилось: «Руководитель хореографической частью тов. Маргулис Е. М.» – кто же знал, что зовут руководителя Ева? Хорошо, что ее тут же забрал к себе на постой директор Калмыцкого техникума искусств Санджи Каляев и она не возражала.