Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 27)

Тогда царю в Петербург отправили жалобу на бесчинствующего в Монголии российского подданного Амура Санаева, называющего себя Джа-ламой. Власти прислали казаков, Санаева арестовали и вывезли в Томск, и попал он сначала в якутскую ссылку, а потом был переведен в астраханскую, где содержался под строгим полицейским надзором. Но после октября 1917-го Санаев бежал обратно в Монголию. И снова местные приняли его с великим почтением, хоть молва про его зверства еще не утихла. Но китайцы вернулись, и монголы опять обратились к перерожденцу-хубилгану, призывая освободить их.

– Ты вот давай, выпей, – Кануков протянул Чагдару маленькую кожаную бутылку. – Чтобы спать хорошо, без нервов. В Урге мне лама-врачеватель дал. В исключительных случаях пользуюсь.

Чагдар вынул деревянную пробку и с опаской понюхал содержимое. Пахло спиртом и какой-то тухлятиной.

– Может, не надо? – без особой надежды спросил он. – Может, лучше харзы[19] выпью, а?

– Харза вся кончилась, – Кануков вздохнул. – Сегодня с утра после ритуала допили. Осталось одно снадобье.

Чагдар выдохнул, зажал нос и опасливо отхлебнул маленький глоточек. Во рту тут же онемело, череп как будто раскрылся на темечке, и Чагдар словно воспарил и вылетел из тела под потолок юрты к приоткрытому дымовому отверстию и смотрел на себя самого – как морщится и передергивается там внизу, на кошме, как тело его заваливается и Кануков заботливо прикрывает его дохой. А потом он вылетел из юрты и направился к путеводной звезде Сугар. Больше Чагдар ничего не помнил – до тех пор, пока перед рассветом его не растормошил проводник.

Дугэр и Намзад были уже на ногах. На их остроконечных шапках блестели полированные коралловые шарики – что-то вроде наших полковничьих погонов, объяснил Кануков. Они приоделись в крытые парчой шубы и обернулись в многометровые шелковые пояса. Чагдару выдали нагольный тулуп торгоутского кроя. Неудобные наплывы закрывали кисти рук – от холода, конечно, хорошо, но будут мешать быстро схватить шашку, надо будет учесть. Выдали ему и торгоутские тооку, чем-то напоминающие русские валенки, но с кожаной подошвой, пристегнутой на ремешках. Ногам удобно, но непривычный для обуви белый цвет раздражал. Кануков на прощание пожал ему руку и велел помнить, что от его, Чагдара, храбрости и решительности будет зависеть судьба целого края и что Джа-лама не перерожденец, а вырожденец, каким нет места в завтрашнем коммунистическом мире.

Обвязав копыта лошадей овчиной, чтобы не шуметь, шестерка тихо покинула лагерь, торопясь уйти до рассвета, пока остальные еще спали. С собой в поводу вели еще двух лошадей, нагруженных палаткой и прочим скарбом, – без этого было бы подозрительно: не могли же большие начальники пересечь пустыню налегке.

Голова была ясной, работала четко, никаких последствий вчерашнего снадобья Чагдар не чувствовал. На выезде из распадка у ритуальной груды камней, какие монголы складывают на караванных путях, спешились, добавили по булыжнику как подношение духам местности, помолились за успех своего похода, сняли обвязки с лошадиных копыт и дальше двинулись рысью.

Город Джа-ламы Тенпай-Байшин возник перед глазами с первыми лучами солнца. После многих дней в безлюдной плоской пустыне пламенеющая в ядреном зимнем рассвете крепость из камня и глины казалась исполинской громадиной. Стены причудливо изгибались кренделями, повторяя рисунок горы. У подошвы длинной гряды белесоватыми точками выделялись стада: яки, верблюды, лошади, овцы.

– Дальше я не пойду, – проводник повернул своего коня и, хлестнув его ташуром, резво поскакал назад.

Оставшаяся пятерка всадников перешла на шаг, чтобы дать возможность дозорным из крепости хорошо рассмотреть их.

– Ты, Улан, будешь немым. А то говор тебя выдаст, – предупредил Дугэр-бейсе.

Навстречу уже скакал конный дозор. Дугэр-бейсе остановил своего мерина, склонил голову и приложил руку к сердцу в знак миролюбивых намерений. Люди из дозора ответили на поклон более низким поклоном, заметив богатые пояса и шарики государственных чиновников второго ранга на шапках двух прибывших. Ни о чем более не спрашивая, дозор сопроводил путников до ворот города и сдал с рук на руки настоящим богатырям – высоким, мощным, с руками, оттопыренными в стороны, как крылья у ощипанной куриной тушки, и ногами враскорячку.

После обмена приветствиями и выяснения, кто такие и зачем приехали, богатыри забрали у посланцев все оружие, не забыв ощупать у каждого подмышки и голенища гутулов, потом принялись неспешно и обстоятельно обшаривать кладь.

Один из досмотрщиков засунул лапищу в торбу Дугэра-бейсе, где в шелковый платок была завязана шкатулка с грамотой и пистолетами.

– Это открывать нельзя, – воскликнул Дугэр-бейсе. – Это его высокопревосходительству от его высокопреосвященства с личной печатью.

Богатырь почтительно поклонился свертку, держа его в обеих руках. Потом бережно положил на каменный столбик, поколебался мгновение-другое и все-таки принялся развязывать узел. Чагдар замер.

– Тяжелая, – рассмотрев со всех сторон шкатулку и потрогав пальцем печать, оценил досмотрщик. Хотел было потрясти шкатулку, но Дугэр-бейсе предупредил:

– Там драгоценный сосуд!

Шкатулка была возвращена на место, и всадники под конвоем вошли в город.

Миновали один, второй пояс крепостных стен… Крепость напоминала русскую матрешку, если у пустотелых кукол поснимать верхние половины. Два круглых двора, обнесенных саманным кирпичом, где белели юрты, примыкали к двухэтажному квадратному дому, стоявшему на самой высокой точке города. Видимо, это и был дворец Джа-ламы, судя по сторожевым башням на всех четырех углах и пулемету на плоской крыше. «Интересно, зачем в такой мороз пулемет? – мельком подумал Чагдар. – Снега нет, чтобы охладить стволы, вода замерзнет…»

Их направили в левый двор и ввели в пустую юрту. Вещи уже были внесены и разложены вдоль стен. Лошадей куда-то увели. Тут же вошел согнутый в три погибели человек, по обличью и торчавшей из-под круглой шапки косице китаец, в когда-то роскошном, но сильно выношенном теплом халате, из которого торчали клочки ваты. Не поднимая лица и не говоря ни слова, он принялся растапливать обложенный округлыми камнями очаг.

Дугэр-бейсе сел на кошму строго против двери, давая понять, кто среди них главный. Нанзад-батор сел по правую руку от него, Чагдар и цэрики разместились ближе ко входу, на почтительном расстоянии от начальников. Раб разжег очаг и удалился. Дугэр-бейсе поднялся, перенес торбу себе за спину. Цэрики принялись распаковывать поклажу, достали подарки, предназначенные для Джа-ламы. Для подарков было припасено семь предметов, цвет которых у монголов считается белым: приветственный шарф-хадак, серебряный кубок, рулон выбеленной китайской бумаги, трубка из слоновьей кости, кисет из войлока, металлическая фляжка и фарфоровая чашка. Так, с одной стороны, можно выразить великое уважение, а с другой – войти с дарами в приемную Джа-ламы всем участникам операции одновременно.

Не успели распаковаться, как дверь распахнулась и четыре человека, судя по потрепанному виду тоже рабы, втащили две деревянные кровати. Это уже был знак расположения. Следом две женщины внесли котел с чаем, поставили на треногу над очагом, разлили чай по чашкам, подали и исчезли. Чай был жирный и густой, щедро заправленный мукой и салом, и, выхлебав по три чашки, все разом осоловели. Дугэр-бейсе и Нанзад-батор улеглись на кроватях, велев разбудить их, как только придут с известием от Джа-ламы, цэрики кивнули в ответ и тут же заснули у изножья кроватей. Один Чагдар, ошарашенный беспечностью монголов, остался бодрствующим.

С известием от Джа-ламы в этот день не пришли. Не пришли и на следующий. И в юрту никто не входил, кроме рабов, вносивших еду и питье. Дугэр-бейсе и Нанзад-батор хотели прогуляться по городу, но охранники не выпустили их за пределы примыкавшего к юрте полукружья, уставленного такими же белыми юртами. Рано утром, еще до зари, они слышали сигнал подъема, движение и шум голосов, ржание коней, окрики командиров, потом все стихало. Днем двор был пуст, но ближе к закату снова наполнялся голосами и стуками. С заходом солнца трубил сигнал отбоя.

Если в предыдущую ночь все монголы спали без задних ног, отсыпаясь за долгий переход, то в эту ночь заснуть не мог никто. Тесно уселись у очага, чтобы можно было слышать шепот друг друга, и принялись делиться догадками и домыслами. И тут Дугэр-бейсе предложил Чагдару, чтобы тот спросил у духов, какова причина такого промедления. Чагдар почувствовал себя школьником, не выучившим урока и вызванным к доске. К счастью, вспомнил, как в детстве гадали на спичках. Достал из привязанного к поясу кисета уже изрядно помятый коробок с плохо пропечатанным названием усольской фабрики «Солнце» – он купил несколько штук в Урге в запас, не хватало терпения высекать огонь, как местные, кремнем о кресало. Положил коробок на одну ладонь, накрыл другой и многозначительно потряс у уха. Монголы разом впали в оцепенение, как случается с ними при начале любого ритуала. Чагдар выдернул из кармана мятый носовой платок, расстелил на кошме, высыпал спички. Закрыл глаза, поводил над ними руками и сгреб не глядя в три кучки.