Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 105)

– Что узнаете, дедушка? – не понял Санька.

– Родное небо. Всё на месте. Небесный шов, – он прочертил концом трубки вдоль Млечного Пути, – и Семь бурханов под правильным углом, – старик ткнул в ковш Большой Медведицы. – Значит, можно сказать, мы дома. Главное ведь, что народ собрался воедино. Не рассеялся в чужой стороне. Лишь бы не начали опять считаться: кто торгут, кто дервют, кто бузав, – и козни друг другу строить…

На следующий день Санькина судьба решилась. Он получил направление на работу в школу поселка Комсомольский Черноземельского района. Поселок совсем новый, после войны появился. Тогда на опустевшие выпасные земли кто только ни понаехал: и ставропольские казаки, и аварцы, и даргинцы. Поселок назвали Красный Камышанник, в этом году переименовали, понятно почему: ни один калмык в поселок с таким названием не поедет – до войны торгутов камышатниками дразнили. Всего 200 километров от Элисты в сторону Каспия. Район перспективный, богатый. Так заверили Саньку в облоно. И Наде работа там нашлась: аварцы и даргинцы детей нарожали, только учи.

Надя решила по такому торжественному случаю напечь борцогов и сварить настоящую джомбу, с маслом и мускатным орехом. Санька попросил у соседей бидончик и отправился к автолавке, надеясь добыть молока.

Перед автолавкой вилась очередь. Поинтересовавшись, осталось ли еще молоко, Санька встал в хвост. В середине очереди выделялся довольно молодой мужчина с проседью в волнистых волосах. В просторном светло-сером костюме, в рубашке с широким галстуком, с модной стрижкой полубокс – тот еще франт. Женщины почтительно отступили от него, держа дистанцию. Такой вообще не должен тут стоять – понятно же, что номенклатурщик, у таких спецснабжение.

Мужчина оглянулся на Саньку раз, другой, третий. Санька сначала подумал, из солидарности – мол, попали тут в бабское царство. Зацепились взглядами…

– Володя? – неуверенно произнес Санька.

– Брат, ты?! – мужчина утратил всю свою напускную отстраненность и выскочил из очереди.

– Живой! – выдохнул Санька.

– Живее всех живых!

Володя обеими руками обхватил Саньку. Санька изо всех сил крепился, чтоб не пустить слезу на виду у посторонних. Очередь, забыв, зачем стоит, с любопытством следила за встречей. Даже продавщица высунулась по пояс из фургона.

– Мне сегодня звонят из облоно: брат твой прибыл, Александр, – взволнованно рассказывал Володя. – А я говорю: что-то вы напутали, нет у меня брата с таким именем! Ты для меня так Йоськой и остался, понимаешь! А сестра Надежда у тебя есть, спрашивают? Ну, тут до меня дошло!

Санька молча кивал, не в силах открыть рот, горло першило, как будто черемухи наелся.

– И я бегом сюда – купить чего-нибудь, не с пустыми же руками к вам. Вы с Надей вдвоем?

– Деда привезли, – тихо выговорил Санька: горло, наконец, отпустило.

– Дед живой?! – лицо Володи исказилось, как от боли. – А… отец?

– В День Победы… – Санька не смог договорить.

Володя сжал его запястья и уткнулся головой в плечо. Санька тоже спрятал лицо. Расцепились, когда смогли с собой совладать.

К вагончику возвращались, груженные под завязку. Володя накупил всего: и водки, и муки, и масла, и сахара, и калмыцкого чая. А еще – для баловства – сгущенки и тушенки.

– А я смотрю, ты уже освоился, – заметил Санька.

– Так я тут с прошлого года! – объяснил Володя. – Посылал вам в Боровлянку вызов – пришел ответ, что такие не числятся. А в Калмыкии теперь кадровый голод. Всех не хватает: врачей, строителей, инженеров. А ты, значит, учитель, да?

– Да, учитель поневоле. Метил в летчики, даже медкомиссию при военкомате успешно прошел, а как узнали, что спецпереселенец – от ворот поворот. Хоть было это уже после смерти Сталина.

– Зато теперь все дороги открыты, – Володя раскинул в стороны руки, занятые тяжелыми авоськами. – Вот как история повернулась! Были мы спецпереселенцы – а стали национальные кадры. Я год в комсомольской школе учился. В Ставрополе. И девушку там охмурил. Глаза – как блюдца. И такие синие, как на картине. Ты еще не женат?

– Нет.

– И правильно. Выбор теперь у нас широкий, как Волга в низовьях.

– Главное, в камышах не заблудиться и нужную протоку найти, – пошутил Санька.

Дед и Надя сидели у вагончика в ожидании молока. На буржуйке у входа грелся котел с водой.

– Смотрите, кого я привел! – не выдержав, издалека закричал Санька.

Дед сорвал с себя очки и принялся спешно протирать стекла полою темной сатиновой рубашки. Надя ойкнула, вскочила и понеслась навстречу. Подбежав, остановилась как вкопанная, не могла решить, как вести себя с этим взрослым малознакомым мужчиной. Протянула руки, чтобы забрать поклажу. Володя отдал ей авоськи, сам ее обнял.

– А я знал, я чувствовал, что ты уже здесь, – бормотал дед.

– Дедушка! – Володя припал на левое колено, взял руку старика и прижал тыльной стороной ладони к своему лбу, молча прося о прощении за долгую разлуку.

– Ну, теперь мне и умирать можно, – изменившимся голосом произнес дед, склонив лицо к голове старшего внука и вдыхая запах его волос.

– Зачем, дедушка?! Теперь вам только жить и радоваться…

– Может, и поживу, – согласился дед. – Дождусь открытия хурула. Чтобы было кому молитву по мне прочитать.

– Долго жить будете, дедушка, – рассмеялся Володя. – Калмыки теперь в бога не верят, а верят в коммунизм!

В этот вечер Санька точно узнал, какое оно, счастье. Это когда все внутри тебя вдруг расслабляется, размягчается, растекается и делается единым с пространством и людьми вокруг тебя. Хочется плакать и смеяться, обнять заново обретенного старшего брата и всю окрестную степь, вдыхать засохшую полынь и трепать гривы ковыля, пасть на потрескавшуюся землю и целовать каждый ее разлом. И для этого не нужно ни водки, ни песен. Хотя с водкой и песней ощущение, конечно, усиливается.

Они пили, пели и говорили весь долгий июльский вечер и зацепили ночь. Помянули отца, и дядей, и мать, и Розу. Володя рассказал про свою жизнь в бегах: как товарняками добирался до Киргизии, выдавал себя за сарт-калмыка, как благодаря знанию русского языка в восемнадцать лет получил место учителя в отдаленном горном ауле, куда ни милиция, ни НКВД не добирались, потому что снег на перевалах лежал большую часть года. И звался он там Валихан-агай.

– Спасибо родителям за русский язык, – повторял Володя, поднимая глаза к небу. – Мне, безусому юнцу-учителю, было в горах уважение, как к аксакалу.

А потом по бумаге, полученной в ауле, выправил себе паспорт и перебрался во Фрунзе. Хотел поступить в военное училище летчиков, но медкомиссию не прошел, сердце бьется как-то не так, даже в армию не взяли. Остался во Фрунзе, но со ссыльными калмыками старался не пересекаться, остерегаясь возможных доносов. Однажды все-таки встретился с земляком, который признал в нем бузава, и тогда уехал в Узбекистан и жил там до прошлого года. Поднялся до заведующего фабричным клубом. Вступил в партию. А в прошлом году прямо по весне рванул в Степной, как переименовали Элисту после выселения калмыков. Как раз на цветение тюльпанов попал.

Когда Володя рассказывал о встрече с родиной, голос его дрожал.

– Степь девственная. Птиц в небе – как мух. Сайгаки непуганые бродят стадами. Город – одни руины. Только кинотеатр да Дом правительства более-менее уцелели, но без крыш, и стекла все повыбиты. Внутри и снаружи – прошлогодний бурьян. Даже страшно. Но глаза боятся, а руки делают. Вот чуть больше года прошло – а ведь совсем другая картина, – с гордостью указал на освещенную лунным светом котловину, где снова рос город.

Санька проследил взглядом за рукой брата. Даже по сравнению с Узун-Агачем теперешняя Элиста казалась крохотулей. Брат словно понял его мысли.

– Ходит слух, – Володя перешел на шепот, – что скоро сделают нашу область республикой. И вот тогда совсем другими возможностями располагать будем. Все будет автономное!

И Санька уже совсем другими глазами смотрел на выжженную степь, на немногочисленные дома в котловине, в окнах которых теплились вечерние огни. И вроде бы жара отступила. И дед был необыкновенно оживлен, и хватило ему голоса исполнить несколько песен, и тут же подтянулись из окрестных вагончиков люди, слушали, плакали, смеялись и пританцовывали…

Когда над Ергенинской возвышенностью показалась узкая полоска рассвета, Володя засобирался к себе. Жил он пока в общежитии. На прощание посоветовал Саньке:

– Ты не спеши в район ехать. Сейчас все равно каникулы. А я с нашими донскими переговорю, может, что поинтереснее для тебя найду. Мы, бузавы, теперь у руля! Кто в Сибири поднялся? Кто русский язык знал. А кто русский лучше всех знал? Бузавы!

Старший брат сдержал обещание. Через два дня на пороге вагончика появился человек в светло-сером костюме и фетровой шляпе, несмотря на жару. Внешности был славянской, цвет глаз сливался с костюмом. Вызвал Саньку, внимательно осмотрел с головы до ног, словно проверяя, не прилипло ли к нему чего, и пригласил прийти на следующий день в Дом правительства, в кабинет номер такой-то в девять утра. Санька хотел спросить: а к кому? Но не спросил. Решил, что узнает у брата, но Володя, как оказалось, уехал в командировку в Астрахань.

Без пяти минут девять Санька стоял на вахте Дома правительства, объясняя дежурному, куда и во сколько ему назначено. Никакой таблички на пахнувшей свежим лаком сосновой двери не было. Санька выдохнул волнение и постучал.