Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 102)
Дед сказал, что не умрет, пока не увидит сальские ергеня. Не зря же ему зрение вернули! Уже пять лет ждет. А что особенного в тех ергенях? Санька помнит, что похожи они на местные предгорные холмы, только вот ни яблонь, ни груш, ни урюка на них не растет. Ничего не растет, кроме ковыля. Санька однажды дерзнул спросить деда, разве здешняя степь не лучше Сальской? «Чужая земля не мила, как мясо хорька, горька», – ответил ему дед калмыцкой поговоркой. Но мы же кочевники, упорствовал Санька. Разве земля кочевника не там, где сейчас стоит его кибитка? Дед не ответил, но было видно, что старик расстроился. Почувствовал, что Саньке здесь нравится.
А Саньке и правда нравится. Алма-Ата – без преувеличения город-сад. И растет не по дням, а по часам. Стройки кругом. Кирпич привозят отовсюду. И он, Санька, вносит свой вклад в строительство города. Сколько он разгрузил этого кирпича за пару лет из вагонов!
Санька часто ходил смотреть, как строят японские военнопленные, которые жили в бараках за Головным арыком. Их никто не контролировал: сами приходили на работу, сами уходили. По ним сверяли часы. Материалы на стройплощадке раскладывали, как фигуры на шахматной доске. Саньку поражала их сознательность и дисциплина – наверное, такая будет у советских людей при коммунизме.
А вообще, кто только в Алма-Ате не живет! Русские, белорусы, украинцы, евреи, поляки, корейцы, ну и казахи, конечно. Настоящий интернационал. И горстка калмыцкой молодежи есть – из сосланных. С ними Санька видится по воскресеньям. Собираются у кого-нибудь на квартире, калмыцкие песни потихоньку поют. Эх, если бы деда перевезти сюда, в Алма-Ату! Нашел бы своих слушателей – не тосковал бы так по родине…
– Эй, робя, шабаш, закончили! – скомандовал Старшой.
Санька взглянул на часы. Без пятнадцати три. Быстро сегодня управились. До семи, когда откроется касса, есть время поспать. В восемь в институте начинаются лекции. Первой парой – политэкономия.
В семь десять Старшой вручил Саньке его долю. В семь двадцать, съев пирожок с картошкой и глотнув жидкого чая в станционном буфете, Санька уже бежал по проспекту Сталина в институт. В семь пятьдесят он сидел в лекционной аудитории бывшей мужской гимназии на бывшей улице Губернаторской бывшего города Верный на последнем ряду, упираясь ладонью в лоб, а локтем – в стол, с закрытыми глазами над открытой тетрадью, изображая сосредоточенную задумчивость.
– Спишь? – Данила Апанасов, темноволосый крепыш с яркими, как разведенный водой медный купорос, зелено-голубыми глазами, казался не на шутку взбудораженным.
– Угу, – кивнул Санька.
– Щас в момент проснешься! – пообещал Данила, огляделся и полез во внутренний карман куртки. Достал пачку картонок с обтрепанными краями, перетянутую бельевой резинкой, и под столом передал Саньке.
– На, смотри. Только не спались!
Но тут прозвенел звонок, вошел лектор, и Санька запихнул пачку в карман штанов.
Слушать лекции тощего, согнутого кочергой Ицхака Львовича, всегда в лоснящемся черном пиджаке и коротких брючках, всегда смурного, было тяжелым испытанием. Сейчас же он казался совсем потерянным. Долго раскладывал на кафедре листочки, прилаживал на лысине остатки смоляных с проседью волос, потом шумно высморкался и оглядел поверх очков аудиторию.
– Сегодняшнее занятие посвящено новому гениальному произведению товарища Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР». Великий мыслитель современности прозорливо обосновывает возможность построения социализма в отдельно взятой стране даже… – Ицхак Львович поднял вверх подрагивающий палец, – даже в условиях враждебного окружения.
Санька застрочил в тетрадке. Данила пихнул его локтем:
– Потом у девок конспект возьмем. Смотри лучше!
Санька на ощупь достал пачку, снял резинку. Скосил взгляд – и его жаром обдало, словно махнули в бане горячим веником. Это были фотокарточки с обнаженными девушками, судя по надписям – немецкие. На самой верхней светловолосая фрейлен сидела на увитых цветами веревочных качелях в чем мать родила с букетом роз между ног. Внизу подпись латиницей: Флора. На другой девица в чулочках и шляпке с вуалью опиралась обнаженным бедром о капот узкомордой машины. Звали девицу Сабиной. А на третьей… Эльза! Лежа на диване, сняв все, кроме остроносых белых туфелек, она блаженно улыбалась, любуясь длинной ниткой жемчуга, зажатой в руке. Девушка на фотке была невероятно похожа лицом на его Эльзу. А может, и телом… Ведь дальше быстрых поцелуев в темноте за сараями у них не дошло. Он только-только собирался купить для нее пудру «Кармен», а тут…
– Товарно-денежные отношения при социализме неизбежны и потому допустимы. Но при движении к коммунизму происходит их диалектическое снятие и переход на прямой продуктообмен, учит нас вождь, – голос лектора был слышен как сквозь вату.
– Пробирает? – задышал ему в ухо Данила. – Хороши кралечки, а?
– Откуда у тебя? – только и смог спросить Санька.
– У бати нашел. Военный трофей.
– Нам надлежит добиться существенного роста культурного уровня советских людей… – Ицхак Львович снова поднял дрожащий палец.
Закончить он не успел. Дверь распахнулась, и в аудиторию без стука ворвалась Лидочка, секретарь деканата. В руке у нее была зажата бумага. Всегда живое выражение словно вдруг стерли с ее лица, оставив лишь побелевшие губы и огромные застывшие глаза. Ицхак Львович выскочил из-за кафедры.
– Что, Лидочка, что с вами?
– Умер, – прошептала Лидочка и зарыдала в голос. – Как же нам теперь жить-то?!
Ицхак Львович осторожно потянул у нее из рук бумагу, поднес к самому носу… Аудитория замерла. И Санька тоже замер с веером скабрезных фотокарточек в руке. Наконец Ицхак Львович поднял голову и распрямил спину, что казалось совершенно невозможным при его сутулости.
– Сталин умер! – торжественно провозгласил он, достал из кармана носовой платок и словно протрубил отбой.
Девчонки разом завыли, парни сжали челюсти, и только голышки на фотокарточках продолжали улыбаться как ни в чем не бывало и выставляли свои наглые сиськи. У Саньки скрутило живот. Он сунул пачку Даниле и, не спрашивая разрешения у лектора, пулей вылетел из аудитории. Бежал по коридору в туалет и из всех дверей слышал стенания и рыдания.
Возвращаться Санька не спешил. Чувствовал себя как после серьезного отравления: слабость и ломота во всем теле, пустота в голове. Остро хотелось курить. Санька нащупал в кармане смятую пачку «Примы» и пошагал вниз. В вестибюле завхоз, взобравшись на приставную лестницу, бережно спускал со стены портрет вождя. Рядом стояла заплаканная уборщица с черной лентой в руках. Санька толкнул заднюю дверь, ведущую во двор, на ходу выуживая из пачки сигарету…
Во дворе у глухой стены молча танцевали лезгинку трое чеченцев с физкультурного факультета. Первый порыв был подойти, известить о смерти Сталина, но по мстительно-радостному выражению их лиц Санька понял, что они уже всё знают. Санька тихонько прикрыл дверь, пересек вестибюль, вышел через парадные двери и закурил на крыльце.
Мимо Саньки текли из здания студенты: понурые, притихшие, потерянные. Завывая, подкатил фургон с красным крестом на дверцах, из него выскочили двое в белых халатах – один с чемоданчиком, другой со складными носилками: кому-то, видно, стало плохо. Санька докурил – немного отпустило. Побрел назад в аудиторию забрать сумку.
Оказалось, плохо стало Ицхаку Львовичу. Он лежал с закрытыми глазами на полу прямо у кафедры, рядом на коленях стоял фельдшер со шприцем в руке, а санитар выгонял из аудитории взволнованных студенток, как кур из загона: кыш-кыш!
Фельдшер вколол лекарство, послушал через трубочку сердце. Потом велел укладывать больного на носилки. Ицхак Львович открыл один глаз. Правая часть его лица будто стекла вниз.
– Я столько этого ждал, – прошепелявил он левым углом рта. – Вот будет подлость, если теперь умру. Я умру?
Никто ему не ответил.
Всеобщая сумятица была Саньке даже на руку: он решил рвануть в Узун-Агач проведать своих и вручить Эльзе подарок. Да, пудру, ее еще нужно купить. Санька поспешил в «Промтовары», размышляя, не аполитично ли в такое время покупать всякие безделушки.
Несмотря на скорбный день, магазин был полон народа. Расстроенные и плачущие женщины стояли в очередях за тканями и хозяйственным мылом, разбирали галоши и носочно-чулочные изделия. Слышались привычные призывы: «Не больше двух в руки!» Видно, народ опасался, что со смертью вождя промтовары опять пропадут.
К Зеленому базару, как называли в обиходе Центральный колхозный рынок, Санька поспел до закрытия, а значит, и до отхода автобусов, развозивших продавцов по окрестным селам и аулам. На базаре, обычно шумном и говорливом, царила непривычная подавленность, и даже нераспроданный скот, которым торговали на задах рынка, притих, словно смирился с неизбежным.
Санька прихватил в ларьке килограмм конфет-подушечек на гостинец и направился к пазикам, беспорядочно приткнувшимся к краю дороги на углу Горького и Пролетарской. Каждый раз, как доводилось ему уезжать отсюда, поиски нужного маршрута походили на бег с препятствиями. Толпы народа бурлили между автобусами, выспрашивая водителей, кто куда едет. Сегодня толпа не кипела, а лишь слегка колыхалась, как будто со смертью вождя из людей ушла вся сила.