Наталья Илишкина – Мирэ (страница 7)

– Так ведь страшно! Кто нас здесь защитит, если эти вымогатели опять придут?

Дядюшка Ли помолчал, потом произнес тихо:

– Я знаю способ. Пожертвуем одной комнатой, пригласим на постой двух знатоков тхэккён. Бесплатно. И пусть только попробует кто потом сунуться с поборами.

Через несколько дней в доме появились два молодых парня. Оба стрижены на русский солдатский лад, поэтому по виду их брачный статус не определить. По новоприбывшим некрещеным корейцам легко было понять, женат парень или нет. С косой – значит, не женат, закручены волосы на затылке – уважаемый, семейный человек. Но старожилы волосы стригли коротко, на русский манер, и непонятно было, как определить их семейное положение.

По фамилиям парней никто не звал, только по прозвищам: Гюн – «бамбук» и Кеми – «орех». Каждый мужчина-кореец имеет прозвище. Вот тетушка Ли за глаза называла своего мужа Симсультеги – «упрямец».

А парни своим прозвищам соответствовали совершенно. Гюн – высокий, худой и жилистый, все суставы выпирали, как соединения коленец бамбука. Кеми – круглоголовый и круглоплечий, и ноги у него разъезжались колесом. Днем они следили за порядком на складе, владелец которого – удачливый купец и уважаемый человек Цой Зя Хен – получил подряд на снабжение русского военного флота, а по вечерам в освобожденном от онгги[43] сарае дядюшки Ли обучали желающих искусству борьбы. А желающих было хоть отбавляй.

– У меня теперь целая армия защитников, – посмеивался ободрившийся дядюшка Ли.

Тетушка Ли вздохнула с облегчением, а вот жизнь Мирэ изрядно осложнилась. Трудно оставаться незаметной, когда вокруг столько молодых одиноких мужчин, похожих на бойцовых петухов. Будь ее воля, Мирэ сидела бы вечерами в задней комнате и читала русский букварь, который принес ей соседский Мися. Но забот по хозяйству становилось все больше. Новые квартиранты одежду меняли часто, и Мирэ почти каждый день тащилась по непросыхавшей грязи – дожди не давали вздохнуть – к речке стирать и полоскать белье. А светлыми июльскими вечерами – в Корее они назывались бы «малая и большая жара» – Мирэ по распоряжению тетушки Ли мыла во дворе онгги, готовя их к осенней засолке.

Размером онгги такие, что, если присесть, Мирэ могла бы поместиться внутри с головой. Было их больше двух десятков, и, изгнанные борцами из сарая, они стояли вдоль забора, словно солдаты на страже. Каждый горшок нужно было осторожно повалить на бок, залезть по пояс в середку с котелком горячей воды, разбавленной уксусом, и хорошенько отдраить морской губкой пористую глину. Хочешь не хочешь, но юбку, чтобы не замочить, приходилось заправлять повыше, оголяя коленки. А юбка русского покроя, которой снабдила Мирэ для хозяйственных работ тетушка Ли, была из ситца, тонкая, тут же намокала от воды и прилипала к бедрам. Стыд, да и только. Вылезешь из горшка, оглядишься – а какой-нибудь юнец на тебя пялится; поймав взгляд, краснеет и уносится прочь.

А ночью из соседней комнаты – густой мужской храп, как тут заснешь? А заснешь – приходит во сне дух Тигра со вставшей плотью, и надо ему все время показывать свои кресты, тогда он исчезает в оконном стекле…

Мирэ ощущала себя пустым горшком, не выполняющим своего предназначения – вынашивать и рожать детей. Со смерти матери она всегда выходила из дома с ребенком за спиной: сначала носила сестру, потом – соседских детей, у которых была нянькой за еду, а как вышла замуж – своих детей. А теперь она шла к далекому колодцу и обратно с большим тазом на голове и чувствовала себя неуверенно: не хватало груза за спиной или хотя бы в животе. А еще она очень скучала по мужу, да и ревновала, хотя старалась подавить это непозволительное чувство, потому что ревность жены – у корейцев достаточная причина, чтобы муж с ревнивицей развелся.

Вспомнила Мирэ свои волнения перед замужеством. Ким-сонсэнним – уважаемый учитель Ким – умел говорить красиво и возвышенно, чем вызывал любовь своих учеников и интерес женщин. А он, такой взрослый, искушенный жизнью и обласканный вниманием ненасытных вдов[44] мужчина, женится на деревенской девчонке… Мирэ трепетала от одной только мысли: не сбежит ли он от жены-неумехи в первую же неделю? Ведь у нее не было ни матери, ни даже тети, которая посвятила бы ее в постельные дела.

Тогда Мирэ достала черепаховую заколку, подаренную в детстве отцом за находку женьшеня, и пошла к дому, где жила кисэн. Некоторые кисэн тоже бежали от японцев в Кандо, в Маньчжурию, не желая развлекать спесивых оккупантов и учить их язык.

Пошла рано утром – утром, по рассуждениям Мирэ, у кисэн гостей не бывает. Оробела уже у ворот. Новые ворота, покрытые лаком, с символом ым-ян[45] красно-черного цвета посередине, сообщали прохожим, что хозяйка живет в достатке. Польстится ли такая состоятельная госпожа на черепаховую заколку? Мирэ постучала. За воротами заворчала собака, негромко обозначая свое присутствие. Конечно, брехливую собаку кисэн держать не будет – бестолковый лай распугает всех гостей.

Легкие шаги по ступеням, по каменной дорожке, и в воротах появилась маленькая щель, а в ней глаз молодой, но, судя по взгляду, опытной девушки с обвитой вкруг головы косой, какую носили служанки, – на такой подставке легче переносить тазы и корзины. Мирэ молча поклонилась.

– Сирота? – первым делом спросила служанка.

Мирэ кивнула, так и не открывая рта.

– За наставлением?

Мирэ кивнула дважды.

– Госпожа еще спит. Приходи в полдень. Деньги-то у тебя есть?

Мирэ достала из мешочка для амулетов, какой носит при себе любая женщина, и поднесла ближе к щели заколку.

– Красивая, – оценила служанка. – Где взяла? Не украла?

Мирэ вспыхнула.

– Я из честной семьи плотника! Выхожу замуж за учителя! А заколку мне отец подарил еще в детстве.

– У-у-у, какие подарки делают плотники своим дочерям! – завистливо, но недоверчиво процедила служанка, однако ворота раскрыла пошире. – Но постельная наука дороже фамильного наследства, да? – И она громко засмеялась.

Мирэ не хотела уходить – пришлось бы возвращаться к дому кисэн средь бела дня – и осмелилась на просьбу:

– Можно я во дворе подожду? Мне до дома неблизко.

– Ладно, заходи, – милостиво разрешила служанка и пропустила Мирэ внутрь. – Двор пока подметешь, все равно тебе делать нечего.

Вручила Мирэ стоявшую у ворот метлу, а сама, подобрав юбку, не новую, но ярко-зеленую, словно была из благородных, а не какая-то служанка у кисэн, зашуршала по ступенькам в дом.

В душе у Мирэ все так и закипело. Она, честная девушка из ремесленного сословия, будет убирать двор у кисэн, которые раньше были в одном сословии с рабами! Мирэ колебалась. Убрать – унизить себя, не убрать – кисэн может рассердиться и не дать наставления.

Уже наступило халло[46], время холодных рос, и двор был засыпан листьями: желтыми узенькими, ивы, и багряными разлапистыми, клена, они словно пытались поймать своими растопыренными ладонями маленьких желтых рыбок. Мирэ никогда еще не бывала в таком красивом ухоженном дворе-саде. Он был устроен по-китайски: полукруглые ворота, и дорожки извилистые, тут и там белели камни и горбатились покрытые травой холмики. И пруд в виде фасолины, в котором по-королевски неторопливо двигались длиннохвостые и пузатые, будто надувшиеся от гордости, золотые рыбки. Над прудом склонялась кривая сосна, похожая на выгнувшую спину лохматую кошку. У самых ступеней в узорчатых бело-синих горшках горделиво пламенели выспевшие фонарики физалисов – символы долголетия. Мирэ должна была признать, что наводить порядок в такой красоте было само по себе удовольствием. К тому же дом окружал высокий и глухой забор из камня – никто не сможет подсмотреть.

И Мирэ принялась подметать дорожки. Это было куда приятнее, чем копаться в огороде или чистить в загородке у свиней – ее обычные хозяйские заботы. Она так увлеклась, что совсем забыла о времени и о сословиях. И когда служанка окликнула ее с порога, приглашая войти в дом, она не сразу услышала – замечталась.

Поставив метлу на место у ворот, Мирэ смахнула со лба пот, одернула свою бледно-голубую полотняную юбку, попутно вытерев об нее ладони, и, сняв у крыльца кожаные поршни качжуксин[47], поспешила вверх по ступеням, очень надеясь, что все утро крутившаяся возле нее белая собака не истреплет ее обувь, пока она разговаривает с кисэн.

Она не сразу заметила хозяйку среди множества зеркальных шкафов, окованных медью сундуков, сложенных стопками подушек, пестрых напольных ковров и потолков, затянутых золоченой тканью. Богатств в этой зале было так много, что у Мирэ к горлу подступила тошнота, как в детстве, когда она, еще маленькая, украдкой объелась меда из сот, собранных матерью в лесу. В ее доме единственным украшением был домашний алтарь, вырезанный отцом из можжевельника, с табличками, на которых начертаны имена предков. И когда Мирэ услышала насмешливый голос, вопрошавший, а умеет ли она хотя бы здороваться, то не сразу поняла, откуда идет звук.

Кисэн сидела на скамейке с подлокотниками в очень неприличной позе. Одна нога ее в шелковой туфельке с резко загнутым вверх кичливым носком стояла на ковре, другая была подтянута к подбородку, и коленка выпирала под многочисленными цветными юбками на высоте плеча. На коленке покоился локоть кисэн. Она курила длинную трубку, выпуская в воздух колечки дыма.