Наталья Игнатова – Врагов выбирай сам. Цикл об Артуре Северном (страница 20)

– Чернецы, – брякнул Артур, не задумываясь. Спросить хотелось обо всем сразу, и монахи были в списке далеко не первыми, но идти на поводу у начальства почему-то не захотелось, – зачем они при заставах?

– Чернецы, значит, – командор вздохнул, – я подозревал, что ты умнее, чем выглядишь. Был бы дурак, давно бы убили. Ну, как пожелаешь благородный сэр, пусть будут чернецы, – отхлебнув вина, он откинулся на спинку кресла, – кстати, что ты сам о них скажешь? Хорошие люди?

– Я же ничего не знаю, – дипломатично ответил Артур, – да и вообще, не мне судить.

– А ты не суди. Мне твои ощущения интересны. Мм?

– Ну… монахи. Не знаю… лишние они на заставах.

– Угу, – сэр Герман задумался, потом сообщил: – много я рассказать не могу, набросаю лишь картинку. Понимаешь, почему?

– Чтобы я сам подумал.

– Именно. Взгляд у тебя не замылен, и выводы делать ты умеешь. Разберешься сам, поможешь разобраться и мне тоже. Согласен?

– Согласен, – Артур вздохнул, – ладно, рассказывайте.

– Ну, что ж. В году двести четырнадцатом от Дня Гнева, или в две тысячи двести пятнадцатом от Рождества Христова, короче, двадцать лет назад тогдашний митрополит возжелал, чтобы у церкви появились свои бойцы. Орден Пастырей – воители с Диаволом за души человеческие. Сказал – сделал. Причем, на удивление быстро. На данный момент боевиков во славу Божию шесть тысяч человек, разбросанных, так же как мы, по всей Единой Земле. Определить их цели и задачи затруднительно. Я бы сказал, что Пастыри суют свой нос во все. Просят их об этом или не просят – они вмешиваются. В стычки с эльфами, в охоту на колдунов, в ловлю преступников… в управление герцогством. Его Высочество с некоторых пор прислушивается к их советам. Странные это люди, Арчи, – командор грел кубок в ладонях, – их считают святыми. И, знаешь, иногда я задумываюсь, а вдруг и вправду.

– Они творят чудеса? – спросил Артур, пропустив «Арчи» мимо ушей. Сэр Герман называл его так раньше, называет сейчас. Сэру Герману можно, – если да, то…

– Может быть, это и чудеса, – командор покачал головой, – как ты верно заметил: судить не нам. Но плоть они усмиряют, аж страшно делается. Не моются. Совсем. Вода, мол, есть драгоценность, важнейшая из всех, и грешно расходовать ее на ублажение плоти. Пить – это пожалуйста: поддержание жизни в бренном теле угодно Господу. А мыться – уж лучше ближнего убить. Целибат вот блюдут, и других призывают.

– У нас тоже целибат.

– У нас жениться нельзя, – уточнил сэр Герман, – да и то, лишь в том случае, если до пострига не успел. Пообещав свою верность Богу, ты уже не можешь ничего обещать женщине, и один мой знакомый юноша вовсю этим пользуется. А у них, Арчи, целибат. Настоящий. Они вообще не знаются с женщинами, – командор улыбнулся, – и за тридцать лет не было ни одного нарушения.

– А дети как же? – с недоумением спросил Артур.

– А никак, – сэр Герман пожал плечами.

– Так какие же они святые? Они грешники! – Артур понял, что запутался окончательно и помотал головой, – это же смертный грех. Тот, кто избегает женщин, перечит Божьей воле.

– Ты вряд ли поймешь. Точно так же, как они в жизни не поймут тебя. Ты говоришь, что Господь дал нам тело для радости. А они считают, что плоть – это тюрьма души. Усмирение плоти, ограничение себя во всем, кроме самого необходимого – это их путь к святости.

– Я не понимаю. Они хотят прожить и умереть, не оставив детей?

– Нет, – терпеливо вздохнул сэр Герман, – они хотят прожить без греха. Не понимаешь? Артур, да ты закоснел в предрассудках.

– Может быть. Вы попробуйте объяснить.

– Попробую, – командор помолчал, собираясь с мыслями. Потом поднял палец: – плотская любовь, не освященная венчанием – это грех, согласен?

– Для мирян – да. А для тех, кто не может жениться – нет.

– Вот и объясняй тебе, – досадливо поморщился старый рыцарь, – ты у нас по определению безгрешен, поди втемяшь, что другие могут думать иначе.

– Да я знаю, что могут, – поспешно заверил его Артур, – могут, и думают, просто не пойму, зачем они живут, если ничего после себя не оставят.

– Славу добрую оставят! – рявкнул командор.

– И все?!

– М-да, – только и сказал сэр Герман. Очень внимательно посмотрел на Артура, вздохнул и повторил печально: – м-да. В этом ты, определенно, кому угодно фору дашь. И касательно детей тоже. Да, кстати, имей в виду, что в Единой Земле чуть не каждый пятый мнит себя твоим потомком. Реально же, детей было восемь. Пятеро – мальчики.

Артур пожал плечами, скорчил легкую гримасу:

– Теперь-то не все равно?

– Я присматривал за ними, – командор сделал глоток и уставился в свой кубок, – за девочками мы дали хорошее приданое, и, кстати, они, все трое, вышли замуж за воевод. Кровь не водица, что тут скажешь. Мальчишек, как и следовало ожидать, родители попытались отдать в орден.

– И? – лицо Артура осталось спокойным, но в голосе зазвенело такое нетерпеливое ожидание, что сэр Герман не удержал улыбки.

– И все были приняты, – ответил он, – поверь мне, поблажек для них не делалось. Мы к тому времени уже утратили и славу, и ореол таинственности, но кандидатов все равно отбирали придирчиво. Несколько твоих правнуков служат сейчас в Недремлющих. Несколько, разумеется, здесь. Не в Сегеде – в Эрде. В Развалинах неладно, приходится держать поблизости монастырь. Ты хочешь знать, кто они и где?

Артур помолчал. Потом качнул головой:

– Н-нет, – вздохнул и сказал уже уверенно, – нет, не хочу.

– Ну и правильно, – негромко произнес сэр Герман, – кстати, Фортуна мне на тебя жаловался, дикарь, говорит, высокогорный. Чем ты его допек? Гадость сказал?

– Делать мне больше нечего, только с ним разговаривать, – презрительно фыркнул Артур, – он сам все время… Сколько книжек прочитал, а ведет себя, дурак дураком. Зачем, непонятно.

– И что же он «все время»? – сэр Герман покачивал кубок и разглядывал Артура, то ли улыбаясь, то ли ехидно про себя посмеиваясь.

– Да про Бога глупости болтает, – Артур спокойно встретил пристальный взгляд командора, – он мне Ветхий Завет подсунул, все пальцем тыкал: око за око, там. Про Потоп Великий. Про Содом и Гоморру, опять же. По мне, так мужеложцы еще легко отделались. А профессор кудахчет, жестоко, мол. Нельзя так с людьми. Где, говорит, любовь? Добро где? Это ж, говорит, зло все, одно к одному.

Артур пожал плечами и замолчал.

– А ты? – подбодрил сэр Герман, – ты ему что сказал?

– Да ничего, – юноша потягивал кисловатое вино, – не разговаривал я с ним. По делу разве только.

– Понятно, – кивнул командор, – не думал я, что ты читать научишься.

– Я тоже, – кивнул Артур, – профессор сказал, вы его предупреждали, чтобы он при мне о Ветхом Завете ни словом, ни пол-словом. Ну и зря. Я не знаю, почему ему так важно, чтобы Господь был понятным, но это дурь. Он живет так, как будто одним глазом на мир смотрит. Оттого и злится, наверное.

– А Бог, – совсем уж непонятным тоном спросил сэр Герман, – Бог с ним?

– Конечно, – синие глаза взглянули на старого рыцаря с искренним изумлением, – вы что же, думаете, Он его оставит? Да ни за что!

– О, да, – сэр Герман расплылся в широкой, совершенно искренней улыбке, – сэр Артур, не обижайся, но я только сейчас поверил, что это и вправду ты. Имя, душа и Бог, так это было?

– Со мной мое имя, моя душа и Господь, – серьезно подтвердил Артур, – я все тот же придурок с топором, господин командор. И в суждениях моих все так же нет ни проблеска мысли, ни тени греха.

– Не обижаешься?

– Ничуть.

– Ну и славно. Кстати, о грехах, наши с тобой монахи, хоть и не моются, но пахнут отнюдь не потом.

– Угу, – хмыкнул Артур, – ладаном.

– Уже заметил? – удивился сэр Герман.

Артур поперхнулся вином и вытаращился на командора поверх узорного кубка:

– Что, правда, ладаном?

Сэр Герман лишь развел руками.

Вино допили молча.

– Ладно, – сказал глава храмовников после долгой, вдумчивой паузы, – отдохнуть тебе надо. Переночуй здесь, в замке, познакомься с рыцарями. Если будут спрашивать, а они будут, скажи, что воспитывался в… скажем, в Зволане, и как отец умер, отправился сюда. Засвидетельствовать, так сказать, и вообще, при деле быть. Знаю-знаю, врать ты не любишь, но тут уж, извини, выбирать не приходится. Грех этот я тебе отпускаю. К имени ты относишься трепетно, и менять его не захочешь, так?

– Не захочу, – Артур поставил кубок и поднялся на ноги.

– Смеяться будут, – честно предупредил сэр Герман, тоже вставая, – хотя… – он вновь оглядел рыцаря от светлого золота волос, до запыленных сапог, – начнут смеяться, можешь сунуть в зубы. Перестанут. Но в то, что ты настоящий все равно никто не поверит. Лучше и не доказывай.

– И не буду, – Артур шевельнул плечами, – если поверят – сожгут и вся недолга.

– Ну, сжечь тебя я, пожалуй, не позволю… да, чуть не забыл, это же твое, – из ящика в столе, сэр Герман достал небольшую золотую печать на кожаном шнурке, – без дела ее не используй… ну, ты сам все знаешь. Теперь ступай. Иди, я сказал, – рыкнул он, увидев, что Артур собирается поблагодарить, – трепло ты высокогорное.

И когда Артур поклонился, добавил, по-прежнему сурово:

– Не вздумай где-нибудь сдохнуть. Не прощу. Ты мне живым нужен. Чтоб через две недели был здесь целый и невредимый.

ДЕНЬ ГНЕВА