Наталья Игнатова – Ничего неизменного. Тарвуд-2 (страница 11)

Сложность не в том, чтобы попасть в дом. Сложность в том, чтобы сделать это незаметно. Нельзя оставить Хольгеру возможность убить захваченных подростков.

Сделает он это, если поймет, что на Крестовник напали, и что нападение не отбить? Он достаточно жесток для этого, но одной жестокости недостаточно. Убивать людей на охоте или во время еды, и убивать – просто так, для удовольствия, вещи, все-таки, разные.

– Да как нефиг делать, – заявил Заноза. – Просто назло. Потому что гад. Orospu cocugu. 7

– Необъективно.

– Он правда гад!

С этим Хасан и не спорил. Сведений насчет матери художника он не имел, но и со второй характеристикой готов был согласиться. Однако ни гадостность, ни происхождение не означали, что Хольгер непременно захочет убить детей, прежде чем убьют его самого. А вот использовать их как заложников – это он может. Тидеман рассказал, что живых держат в подвале. Значит, при штурме нужно будет попасть туда раньше Хольгера.

– Выясни, сколько лет Слугам. Прослушивание телефонов – на Арни. Наблюдение… – Хасан поразмыслил, – по двое Слуг, кроме камер. Так оно надежней.

– Рискованно, – Заноза погасил окурок, защелкнул крышку пепельницы, – там пятеро Слуг, скорее всего, старых. Старше твоих. Небезопасно даже днем.

– Перед людьми можно поставить задачу, и они ее выполнят в меру своего разумения и усердия. А камеры можно только установить. У них ни усердия, ни разумения.

– Это да. Ни залезть, куда не надо, ни выбрать, за кем следить, ни смыться вовремя. Ок. Траффик агента мы уже сниффим, оператора и айпи Хольгера знаем, соты захватим, за домом последим. И когда скажешь, тогда и на штурм.

Снова и не без успеха Заноза притворился дисциплинированным умницей. Оставалось надеяться, что те слова, которые Хасан не понял, не подразумевают ничего слишком рискованного, грозящего срывом рейда.

Глава 5

главное, смертный, помни, что по ночам

снаружи гораздо опаснее, чем внутри:

внутри тепло, в очаге разожжен огонь,

внутри семья, спокойствие и уют.

снаружи по темным дорогам бредет другой.

снаружи ночные песни поют.

другие.

Марина Макина

Сегодня цветок был без письма. Пурпурный, крупный, с изящно вырезанными лепестками и темно-золотой сердцевиной, он пах сладко и сильно, как большинство ночных цветов. Незнакомый. Не тарвудский. Заноза принес его сам. Из дома, наверное. Большинство незнакомых цветов, которые он притаскивал, были из его парка. А вот те, что присылал, сопровождая письмами – все с Тарвуда. И среди них тоже попадались такие, каких Берана никогда не видела.

Правда, она и цветами никогда не интересовалась. Надо быть англичанином, чтобы одинаково сильно любить и оружие, и цветы. А Берана была родом с Гибралтара. Хоть и не сказала бы точно, какой она национальности.

Какой-то. В ее времена значение имело вероисповедание, а не кровь. Если ты не иудей, конечно. Им-то, бедолагам, хоть принимай христианство, хоть оставайся в вере отцов, одинаково несладко приходилось.

– Он из твоего парка? – спросила Берана, понюхав цветок и оглядываясь в поисках бутылочки, куда его можно было бы поставить. – Красивый. Спасибо.

– Он с Болот, – Заноза взмахнул рукой, указывая на запад. Звякнули браслеты под рукавом. – С западного края. Там целые заросли цветочных кустов и полно зверья, но нет ни одного достойного упоминания чудовища.

– А стрелять там можно?

– Если еще подальше уехать, то, да.

Берана прихлопнула ладонью по стойке и нетерпеливо огляделась. Сегодня у нее была вечерняя смена, и уже приближалась ночь. Ана вот-вот должна была сменить ее. Хотелось бы, чтоб поскорее.

Раз зашла речь о том, чтоб уехать подальше, значит, можно будет пострелять.

Все думали, что на Тарвуде не работает огнестрельное оружие. Только Заноза и Берана знали, что это не так. То есть, еще знал сеньор Мартин и сеньора Лэа тоже. Но сеньор Мартин вообще все знал, он же демон. А сеньора Лэа была очень недовольна тем, что пистолеты стреляют, и хотела, чтоб это оставалось тайной. Чтобы все подряд не начали заказывать в Порту огнестрел, а то ведь все друг друга поубивают.

Берана не понимала, почему без пистолетов никто друг друга не убивает, а с пистолетами начнут, но Заноза к мнению сеньоры Лэа прислушивался. Он ее, вообще, очень… Берана не могла подобрать подходящего слова, «уважал» было не то, «любил», наверное, тоже. В общем, Заноза сеньору Лэа очень – и всё. И поэтому, чтобы пострелять из пистолетов, они забирались куда-нибудь подальше, где не бывал никто из тарвудцев. Чаще всего – на Болота. Занозе там нравилось. Его, наверное, манили сырость и туманы, и лягушки с комарами. Он же англичанин. Беране на серых равнинах с рощицами серых деревьев и кустов стало бы скучно, но с Занозой не заскучаешь.

А возможность пострелять искупала и сырость, и ночной холод, и комаров.

– Иди, седлай Эбеноса, – сказал Заноза. И улыбнулся подошедшей Ане: – добрый вечер.

– А еще джентльмен! – Берана фыркнула, увидев, как Ана заулыбалась в ответ. Хлопнула на стойку гроссбух, забрала бутылочку с цветком и пошла переодеваться для верховой прогулки. Никто не понимает, что Заноза такой обаятельный потому, что вампир, а не потому, что хороший. Видят его, и радуются как дураки. А он только и делает, что упырится.

Нет, она Эбеноса никому не доверяла, ни конюху Петру, ни, тем более, Занозе. Сама за ним ходила. Но мог ведь предложить, давай, я тебе коня оседлаю. А она бы сказала, что Эбеноса никому не доверит, даже Петру. Ну, и ладно. Вампиров животные, вообще, боятся. Или наоборот, слушаются. Берана, когда искала способ убить Занозу, прочитала много книг, узнала много полезного, но насчет животных так и не разобралась. Зато знала, что если отрубить вампиру голову – он не сможет двигаться, если вбить что-нибудь в сердце, он тоже не сможет двигаться, а если хорошо поджечь – сгорит. Получалось, что самый простой способ убить вампира – отрубить ему голову, пробить сердце и сжечь. Правда, непонятно было, как, если что, сотворить это с Занозой. Но, вроде бы, все плохое, что он мог ей сделать, он уже сделал. И теперь убивать его было не за что.

Зато он, как всегда, открыл для нее ворота, чтобы она могла выехать со двора. А днем для постояльцев и возчиков их открывал Петр, Беране же приходилось или уговаривать Эбеноса пройти в калитку, или маяться с тяжелыми створками, с конем в поводу. С тех пор, как Заноза поцеловал ее на празднике урожая, многое, что казалось тяжелым, стало даваться легче, и все равно приятно было, когда он открывал перед ней ворота.

Вежливый. Настоящий джентльмен. Когда не упырь.

Неизвестно, как там остальные животные, а лошади Занозу не боялись. Ни Эбенос, ни мерин Гнедко, которого он всегда брал для поездок на почтовой станции. Всех приучил, чтоб Гнедко для него берегли. Как-то, если подумать, Заноза в городе много кого много к чему приучил.

Берана и подумала, пока ехали к Южным воротам, по Бастионной, мимо заросших плющом старых стен. Раньше, давным-давно, здесь была городская стена, и бастионы – вон они два. А теперь – то ли улица, то ли бульвар. Зелено, тихо, вместо старого рва – озеро, днями там пацанва со Слобод купается. В Тизу-то не сунешься – унесет, измолотит о камни, выплюнет в ров перед замком куском мяса с переломанными костями.

Вот как думать о серьезном, когда в голову все время лезет разное? Заноза многих в городе приучил к тому, чтоб все было, как ему удобно. Или как ему надо. Это потому, что он вампир. Но вряд ли он задумал что-то плохое. Он мельницу строит, а мельница – это хорошо. Мигель сказал, мука дешевле станет. Когда что-нибудь становится дешевле, а не дороже, это к лучшему. Цены на хлеб и выпечку в таверне снижать вовсе не обязательно. Большие пекарни, может, и снизят – у них больше покупать начнут, получится так на так. Но большие пекарни таверне не мешают. К Мигелю люди не за хлебом и пирожками ходят, а поесть нормально. И выпить. И посидеть.

Опять не туда мысли. Да ну их! В Порту Занозу знать не знают, а Беране ни до кого, кроме портового народа, дела не было. Городские, они и есть городские. Если их упырь всех зачаровал, пусть им будет хуже. Или лучше. Без разницы.

Она помахала рукой стражникам, охранявшим ворота. Двоих знала, еще двоих пару раз видела в таверне, тоже, считай, знакомые. А десятник, Шманюк, вообще, завсегдатай. Если у него дежурство ночное, под утро всегда приходит поесть и в нарды с парнями перекинуться.

– Шманюк ведь не в Блошином Тупике живет? – спросил Заноза неожиданно.

– Нет. Он из Западной слободы. Ты с ним, что ли знаком?

Заноза покачал головой.

– Ты в Блошином Тупике бываешь? – не поняла Берана.

Снова тот же ответ.

– А почему тогда спрашиваешь?

– Хм, – сказал Заноза. – Спрашиваю, потому, что интересно.

– А почему интересно?

– Поехали, – он дал Гнедко шенкелей, и тот пошел бодрой рысью.

Беране в такие моменты хотелось подобрать с земли камень потяжелее и запустить в белобрысый затылок. Занозе не убудет, а она хоть душу отведет. Никак она не могла к нему привыкнуть. То он пьет ее кровь, то целует, то дарит цветы, то отказывается разговаривать. Заходит в таверну вечером на пять минут, и остается чуть не до утра. Приглашает на свидание – и в упор не видит.

А может, никакие это и не свидания?

Последний вопрос Берану особенно беспокоил. Хотелось ясности, но она пока не знала, зачем. Куда еще яснее, если Заноза ее поцеловал тогда, на берегу? Если парень девушку целует, если цветы дарит, на прогулки зовет, значит, все понятно, да? Но тот поцелуй был почти месяц назад. Правда, тогда Заноза дал ей свою кровь. А он свою кровь очень ценит.