Что ж, всё было так. Он любил кровь, и любил отца.
Вкус крови и образ отца – слившиеся воедино воспоминания. Большой человек с большими руками и длинными усами. Чёрные глаза горят сдержанной внутренней силой, и сила эта не может выплеснуться, заточённая в смертном теле, но она есть. Имя ей – любовь. Имя ей – жестокость. Отец был для мальчика всем миром, вокруг отца вращались вселенные, и он, самый главный, самый сильный, самый любимый, улыбался в ответ на улыбку сына и отвечал любовью на любовь. И мог защитить от чего угодно даже уязвимое и хрупкое младенческое тело.
А больше бастард не любил никого. Может ли ребенок полюбить тех, кто его ненавидит?
Мальчику было три месяца, когда он начал ходить. Непослушная плоть медленно, но верно покорялась, он учил своё тело выполнять приказы, с каждым днем всё более сложные.
– Теперь можно кормить его обычной пищей, – решил дед, – пусть живёт у меня.
«Обычной»? Что это? Как это? Разве молоко и кровь – это не еда? Неужели отец заставит его питаться грубой пищей смертных, такой же отвратительной, как жёсткая ткань одежды и белья в колыбели?
– Ты нежен, как все фейри, – недовольно ворчал князь, когда слышал жалобы на грубость тончайшего полотна и лёгких шелков, – они не умеют воевать, они жить-то не умеют, ты хочешь быть таким же?
Нет, он не хотел. Ещё не зная, что такое воевать, не очень представляя себе других фейри, кроме отца и деда, он уже не хотел стать тем, о ком отец отзывался с таким пренебрежением.
А в тот день, когда дед принял решение забрать его из отцовского дома, мальчика впервые показали людям.
Было так: широкая площадь, заполненная воинами и знатью, тихий гул голосов, прижимающийся к каменным плитам, отдельно, сбившись в кучку – белые головные уборы и яркие краски одежд – стояли женщины. Жалась по углам прислуга. На крышах и на ветках деревьев, как птицы, расселись дети. Смертные дети.
Когда отец, держа его на руках, вышел на укрытый коврами помост, голоса стихли. В мёртвой тишине мальчишка с любопытством оглядывался по сторонам. Ему было интересно, никогда он не видел столько смертных, он вообще не видел их раньше, кроме кормилицы. Кормилица тоже была где-то здесь, внизу, она боялась, и фейри, вскормленный молоком и кровью этой женщины, понял – её время пришло. Он снова пожалел ее. Ненадолго.
Одежды людей красиво переливались, расшитые золотом и блестящими разноцветными камнями. Камни оказались живыми, такие разные, ещё красивее были они от того, что в каждом из них, в глубоком и ярком свете, таилась такая же яркая душа. Сила. Никогда раньше не видел он самоцветных камней: отец, приходя в детскую, не надевал украшений, и сейчас глаза разбежались – столько было вокруг новых чудесных красок.
– Хочу красивые камешки, – потребовал мальчик, завозившись на отцовских руках, – живые камешки.
Отец только кивнул, и слуга принес им накрытый полотном поднос, где россыпью лежали самоцветы, а кроме них – золотые браслеты, украшенные камнями пояса, ожерелья и головные обручи.
Засмеявшись от удовольствия, бастард пожелал, чтобы красивые камни поднялись в воздух и кружились, сверкая, в ярких лучах февральского солнца. Увлечённый игрой красок, он даже не услышал, как ахнула толпа, не заметил, что отец поставил его на ковёр рядом с собой. Трехмесячный, он выглядел годовалым, и у него были острые зубы и чёрные коготки на руках, и он радовался новой игрушке, не обращая внимания на людей внизу. Зато в них всматривался князь, искал тех, кто испугался, и тех, кто недоволен – их много было, и недовольных, и испуганных. Наконец над площадью, низкий и звучный, вновь раздался властный голос:
– Вот князь ваш, мой сын, он будет править после меня.
Пауза.
Поднявшийся, было, после представления с камнями гул разговоров снова стих.
– Он крещён, – продолжил князь, – а значит, угоден Богу. Он – невинный младенец, и нет на нём греха. Богу мой сын люб, люб ли он вам?
– Люб, господин, – слитно прогудели голоса. Столько в них было лжи, что новоиспечённый наследник оставил играться с самоцветами и удивленно оглядел площадь.
– Они обманывают!
– Знаю, – усмехнулся в усы отец, – но это моя забота, Мико. Раз люб вам новый княжич, – он вновь возвысил голос, – так пируйте сегодня и пейте в его честь! А кто скажет худое слово о сыне моём и наследнике, с тем поступлю я, как должно поступать с ядовитыми гадами и коварными изменниками. И пусть казнь злоязыкой жены всем вам будет уроком!
Он сел в услужливо подвинутое кресло, поднял сына к себе на колени. А молодые парни дружно взялись выкатывать на площадь большие бочки с вином и пивом. И тут же, прямо среди шарахнувшихся в стороны людей, начались приготовления к казни кормилицы. Странно, что люди боялись, но продолжали с любопытством следить за долгой и кровавой процедурой умерщвления плоти. Княжич тоже наблюдал смерть впервые, однако куда интереснее казалось ему смотреть на зрителей, с ужасом наслаждавшихся каждой минутой нарочито затянутой казни. Какие они смешные. Какие непонятные. Почему они, если так боятся, не уйдут отсюда? Зачем обманывают отца? А ведь им нравится смотреть, как убивают его кормилицу, им нравится смотреть, как убивают других смертных – тогда чего же они боятся? Того, что когда-нибудь с ними будет так же?
И только в тот миг, когда истерзанная женщина испустила дух, он понял… задохнулся от понимания, вскрикнул, схватив отца за руку. Дождем посыпались на ковры и на землю внизу красивые блестящие камешки.
– Что? – отцовские глаза впились в его лицо с нетерпеливым ожиданием. – Что такое, малыш?
– Я… – княжич не знал, как правильно сказать, но отец ведь поймет, даже если неправильно, – я забрал её. Я её… съел? Ка-ак, как серый волк…
– Она вкусная? – губы отца тронула легкая ласковая улыбка. – Вкусно было, сынок?
– Да-а…
И князь сделал то, что позволял себе очень редко: расцеловал сына в румяные на морозе щеки. Обнял, прижимая к себе покрепче:
– Вот и хорошо, Мико. Вот и хорошо.
…А на Змеином холме свет и тень перестали спорить с законами природы, и солнце касалось травы сквозь кружева тонких веток и широких листьев. Здесь пели птицы и жужжали насекомые. Так славно было и красиво. Почему же, зачем же придумали, что под холмом таится зло? Почему нельзя было сочинить сказку о доброй фее? Ведь, казалось бы, самое подходящее для ее обитания место – этот лес, с могучими деревьями и нежными цветами, с прозрачным быстрым ручьем, берущим начало на склоне холма.
В этом ручье бриллианты превращаются в звезды.
Элис ступила на тропинку, волглую даже сейчас, когда солнце почти поднялось к полудню. Вспомнила, что Курт говорил о непроходимых зарослях. И пошла, всё быстрее и быстрее, снова радуясь и удивляясь тому, что дорога в гору преодолевается так легко и весело, будто бежишь вниз по пологому удобному спуску. В таком темпе, чтобы подняться на вершину, хватит четверти часа.
Правда, выйдя к чёрной замковой стене, Элис замедлила шаги, и с удовлетворением почувствовала, как легкомысленное веселье, пробудившееся в лесу, вновь сменяется настороженным любопытством.
«Тёмные стеклышки, – напомнила она себе, – как будто смотришь на затмение».
Ну, вот и ворота. Открытые как и в прошлый раз. Пуст мощёный камнем двор. И, кажется, приоткрыта высокая и узкая дверь, ведущая в башню…
– …Не входи! Не входи во двор, не входи, не входи…
Что? Кто это?!..
Птицы. Разноцветные, пёстрые, с блестящими круглыми глазами. Обычные птицы облепили ветви деревьев, качаются на гибких лозах над стоящей поодаль скамьей, перепархивают по земле, трепеща крыльями:
– …не входи!
– Кто здесь? – громко спросила Элис. – Кто это говорит?
– О, – прозвучал знакомый голос, и Невилл (откуда взялся?) вышел ей навстречу, склонил голову. Блеснули искры вплетенных в волосы рубинов, – какая приятная неожиданность, мисс Ластхоп! Я не мог и предположить, что вы придёте, когда солнце в зените. Неужели там, где вы изучаете фольклор, вам ничего не рассказывали об этом удивительном времени? Почти столь же прекрасном, как серые сумерки.
– Не могла же я за год выучить все суеверия.
– Все не выучить и за столетие, – Невилл сделал шаг по направлению к ней, и птицы вдруг вспорхнули цветным облачком, умчались в лес, под защиту густых древесных крон. – Да и стоят ли они изучения? Но вот это:
Бойтесь, бойтесь в час полуденный выйти на дорогу:
В этот час уходят ангелы поклоняться Богу.
В этот час бесовским полчищам власть дана такая,
Что трепещут души праведных у преддверья рая… [стихи Мирры Лохвицкой]
Впрочем, вам нечего бояться. И не слушайте птиц – они сошли с ума, слишком много света видели их глаза сегодня, слишком много прекрасного и чистого света, не вместившегося в их маленькие глазки, в глупые пустые головенки. Я рад видеть вас здесь, будьте моей гостьей.
– Нет, – сказала Элис решительно.
И отступила назад. На шаг.
– Вы по-прежнему боитесь меня? И всё же пришли. Зачем, мисс Ластхоп, чтобы сообщить о своем решении?
– Я выбрала, – подтвердила Элис, – я хочу узнать правду, хочу знать кто вы, и что здесь происходит. Вы обещали рассказать. Но в замок я не войду. И если вы не боитесь полуденного часа, то пригласите меня на прогулку. Как в прошлый раз. Или здесь больше не на что смотреть, кроме того озера?
