Наталья Игнатенко – Последний анархист (страница 11)
Внутри особняка нет ни картин, ни цветов, ни люстр, ни декора – лишь маленькие догорающие свечи в узких канделябрах. Просто и со вкусом, и было в этом своё очарование.
На выходе Виктория взяла чёрный парасоль у заботливого уже совсем старенького садовника с добрым чистым взглядом и спустилась по лестнице, скрывая лицо под тенью аксессуара. Преодолев длинный зелёный сад, княжна вышла к причине своего беспокойства.
– Доброе утро, Ва… – начал уже Павел, но девушка перебила его на полуслове, не нуждаясь в приветствиях.
– Что Вы такое вытворяете? Сначала опозорили меня своими выступлениями на собрании у Софьи Денисовны, а теперь громко заявляетесь прямо под окнами моего дома без всякого на то приглашения. Стыдитесь! Но, конечно, Вы также имеете право и даже обязаны объясниться.
Виктория существенно ниже Павла Дмитриевича, но смотрела она на него действительно свысока, и, по сравнению с ней, он казался ещё совершенно ребёнком, что пока не набрался должного жизненного опыта и теперь не может свети восхищённого взгляда со своего кумира. Этот юнец происходит из одного из известных, по крайней мере, в соседнем городке дворянских родов. Состоятельный отец отправил его к княжне под предлогом обучения этикету (по старой дружбе). Хоть эти знания и действительно ему пригодятся, старик прекрасно понимал, что больше никто бы не ознакомил его с конкретными деталями проводимых «Сиеррой-Мореной» мероприятий, и просил за него у княжны лишь за этим. Однако была в этом ещё одна важная деталь: молодым Павел Дмитриевич являлся не только из-за своего малого возраста (по меркам контингента), но и из-за того, что вампиром он сам является не больше года – частая практика среди единственных рождённых наследников богатых домов, не получивших способностей своих родителей и потому являющихся самым настоящим горем в своей семье, ведь с малых лет чуждых привычек им не прививали и должного статуса не давали. Потому наставник был нужен вовсе не монархисту, а вампиру, который до того боялся показаться на людях, будучи потрясённым от ужаса его положения – один вид своего будто болезного худощавого тела и новые пищевые привычки вызывали отвращение к самому себе.
Будто сконфузившись под строгим взглядом Виктории, её собеседник жестом пригласил подойти ближе и отвёл в сторону от высокой ограды, склонившись над ней и совсем тихо став оправдываться, краснея от стыда перед всеми вложенными в него силами:
– Не сердитесь Вы так, Ваше Сиятельство… я очень старался держаться достойно, но… эти лица такие же безжизненные, бесчувственные, безжалостные, как бы я не старался им нравиться и разглядеть в них хоть какую-то родную черту. Я всегда смотрел на них только со стороны, на таких красивых и благородных. Понимаете? Я писал Вам об этих переживаниях, но Вы не давали мне ответа. Прошу, не сердитесь. Всё это мне чуждо, кажется таким жестоким, и как бы я не хотел их оправдать, та… трапеза, меня очень напугала, я боялся сойти с ума при одном виде крови и этого насилия над телом настолько лёгкой, красивой души. Вы ведь понимаете меня? Вы всегда понимали. Я почувствовал от неё всю эту красоту, внутренний милый мир. Никто такого не заслуживает. Прошу вашего одобрения! – вставлял он, казалось, короткие неуместные фразы от волнения в свою речь. – Я думал, что совершенно готов, смотря на Вас, Ваше Сиятельство, и своего благородного добрейшего отца, вы всегда учили меня только всему самому чистому, а те люди они все другие, я не хочу уподобляться им, – говорил он почти в исступлении, ещё не осознавая, как рушится такой родной ему до того мир.
– Павел Дмитриевич, послушайте, ведь в Вашем возрасте давно пора научиться держать себя в руках. Конечно, я буду на Вашей стороне и не оставлю в Вашем положении, ведь ручаюсь за Вас со всей ответственностью не перед отцом Вашим, а перед Вами и Вашим доверием. Понимаю Ваши растерянность и страх, но ведь Вы были не правы. Согласна, этот вечер мог казаться маскарадом, маски чьих гостей скрывали за собой криводушие и жестокость, однако Вы слишком молоды, чтобы понимать, каковы их причины и слишком рано накинулись с обвинениями.
– Так расскажите мне, за что такая участь постигла всех этих людей? Разве их это заслуги? Вы открыли мне глаза на многие вещи, почему я не могу этого понять? Молю Вас, Ваше Сиятельство!
Но этого Виктория объяснить не могла. Ещё никогда ей не было так сложно скрывать под манерами, красивым обманчивым слогом и строгостью взгляда все свои чувства. Всё в ней противилось – она не готова разрушать чьё-то доброе и чистое мировоззрение, чтобы заменить его чем-то чуждым, тёмным и совсем бесчеловечным, как то случилось с ней пару веков назад. За всю её жизнь намного проще было принять те рассказы, что ей выдавали за истину и принять как свои собственные.
– Поймите, это опыт многих веков. Если что-то заведено было очень давно, значит оно непременно нужно. Значит в этой стране должна существовать одна единственная династия и одни и те же люди должны стоять рядом с властью, забирая десятки душ, но сохраняя жизни ещё тысячи – вся суть секрета бессмертия. Этот выход для нас – самый верный. Без крови не могут жить вампиры и чтобы не допустить пустой её от мирных граждан, они встают у власти и сами определяют самым честным судом, как должна оборваться та или иная судьба.
– Но… прошу меня простить, я не понимаю! Можно вед обойтись без чьей-либо крови.
– Но за столько лет не нашли более верного выхода. И Вы не ищите ни выхода, ни проблем. Держите «лицо», но оставайтесь верным своим убеждением, это всё, что могу я Вам сказать.
Высказывания её потрясли Павла Дмитриевича до глубины души. Он никак не хотел верить такому выходу и от бессилия готов был провалиться на месте или разрыдаться. Всё в нём сейчас рушилось и кричало о несправедливости, которую таили от него столько лет и теперь просят творить. Княжна положила на его плечо руку и хотела бы его утешить словом, но все фразы застыли на языке и никак не хотели быть услышанными.
– Вы не правы, простите, Виктория Станиславовна, Вы будто… сейчас будто мне не знакомы. Потому Вы мне не отвечали? Не утешайте меня, я не способен что-либо понять и буду готов думать сколько угодно над этими словами, но они не Ваши. Прошу меня простить, – вновь произнёс он и бережно поцеловал тоненькую ручку, а затем совсем от неё отвернулся и набрал немного воздуха в лёгкие.
В последний год каждый вдох, каждый день приносили ему нестерпимую боль. Не в силах говорить, он бросился по улице обратно к дому, скорее бы скрыться и себя не видеть.
Княжна долго не могла поверить, что отпустила его, так ничего толком и не объяснив. Вернувшись в особняк чуть пошатываясь, Виктория Станиславовна встретилась с тем же приветливым садовником, который также молчаливо забрал у неё парасоль и вместо этого вложил в руки письмо.
– Ваше Сиятельство, из дома Овчинниковых. Доставили сегодня ранним утром.
– Благодарю, – чуть слышным хриплым голосом произнесла она и взяла письмо. Не помня, как добралась до своей комнаты, Виктория медленно опустилась в кресло и, ещё раз обдумав прошлый разговор, взглянула на конверт у себя в руках и бережно вскрыла его, достав письмо на старой красивой бумаге, сразу заметив знакомое приветствие:
Это не то, что сейчас было нужно и к месту в своей жизни, но на церемонии дорогой сердцу подруги надобно быть.
Глава 9. Кровь за кровь
Снова та тишина и мрак, сквозь который не видно собственных рук. Воздуха всё также катастрофически не хватает даже на один вдох, отчётливо слышен всё тот же едкий сладковатый запах, также ухудшающий положение. Да и сама атмосфера здесь душит и не даёт сказать хоть слово, от страха не проснуться чувствуется дрожь в теле. Один и тот же сон: Глеб Дмитриевич посреди тёмного коридора совсем один, впереди него только слабый огонёк, до которого невозможно добраться, а где-то в самом конце его ждёт незнакомый гул голосов. Он уже пытался стоять на месте, кричать, ускорять шаг, переходить на бег, затыкать уши, но они всё равно настигают его. Голоса словно вбиваются ему в голову и каждый из них шипит: «Умри». Похоже, огонь в конце комнаты и есть спасение. Запыхаясь и наконец решившись, граф бросился за ним, спотыкаясь обо что-то холодное и длинное, но не теряя темп.
Горящую свечу держала в тонкой руке будто бы знакомая фигура, вернее ей тень. Она вовсе не друг, нет. Это самый злейший его враг, вдруг накрывший ладонью последний огонёк, что мог осветить эту комнату. И тогда голоса будто сорвались и стали окружать его со всех сторон, сливаясь в какофонию. Это сводило с ума, вызывало панику. Упав на колени во что-то липкое и непонятное на каменном полу, он закрыл уши руками, не в силах говорить ещё слово.
Проснулся Глеб весь в поту. Мгновенно он вскочил и понял, что вновь оказался в своей мягкой постели. В попытках отдышаться, он приложил ладонь к груди и заметил на ней бинты, скрывающие под собой, как оказалось, настоящий короткий след от ножа, неимоверно его напугавший. Ещё немного придя в себя, он стал отрывками вспоминать продолжение собрания анархистов: бессмысленные разговоры, наглая коротковолосая девушка, задорный смех доброго паренька, что приволок его туда, и что-то ещё, что-то очень важное и объясняющее всё происходящее с ним. Став рыться в обрывках своей памяти, наконец он стал слабо вспоминать.