Наталья Гусева – Многоликая Индия (страница 22)

Жизнь этого человека, его яркая интенсивная натура, его безудержная страстность во всем, его ум и решительность — все это воспевается современными панджабцами так живо, как будто он правил всего каких-нибудь десять лет тому назад. Много книг, стихов в песен написано о нем и о годах его царствования. В памяти народа он остался как самодержавный властитель, умный политик и человек, исступленно любивший жизнь во всех ее проявлениях: он умел ценить красоту, хотя сам был лицом темен, ряб и одноглаз; он умел любоваться ярким блеском чужих нарядов, но сам носил скромные однотонные одежды; он был привязан к жизни, как к самой любимой жене, но без колебаний рисковал собою в каждом бою; сам был безмерно гостеприимен и щедр, но равнодушно относился к дарам и подношениям, даже жену несчастного Шуджи настоятельно просил принять 300 тысяч рупий за отданный алмаз Кох-и-Нур; убивая людей в бою, он ни разу не изрек смертного приговора для тех, кто представал перед его судом, — гак о нем пишут, поют, рассказывают в Панджабе.

При всей противоречивости своей натуры он был именно тем человеком, который был нужен истории для того, чтобы создать единый и независимый Панджаб. После его смерти начался распад его государства. В армии начались раздоры между выборными старшинами и офицерами, судопроизводство больше не следовало букве закона, крестьяне отказывались платить налоги землевладельцам, потому что те произвольно завышали налоги и вели постоянную вражду из-за земель и власти.

Шестилетний сын Ранджита, Далип Сниг, был наконец возведен на трон в 1842 году, а его мать стала регентшей Панджаба. Но страна была уже обречена. Англичане стали стягивать войска к границам Панджаба и возводить понтонные мосты на реке Сатледж. В последний раз сикхская армия сделала попытку отбросить врага — отряды сикхов перешли Сатледж и воззвали к своему правительству, прося немедленно прислать подкрепление. Но им никто ничего не прислал. Мать Далипа и ее советники уже сговаривались с английским командованием о сдаче колонизаторам половины Панджаба. Преданные высокими государственными чиновниками сикхи были разгромлены в неравной битве. Маленький Далип Синг попал под «охрану» колонизаторов, и они стали воспитывать из сына непобедимого Ранджита своего преданного слугу и сторонника. Бесславно стал влачить свои дни сын славного отца: повторилась трагедия Орленка, сына Наполеона.

А генерал-губернатор Индии лорд Дальхузи писал в Англию: «Передо мной стоит главная задача — полностью разбить и рассеять силы сикхов, свергнуть их династию и подчинить народ. Это надо сделать быстро, окончательно и навсегда».

Поводом к удару по Панджабу послужило выражение недовольства со стороны губернатора Мультана. Колонизаторы назвали это восстанием сикхов и бросили свою армию в бой.

Армия хальсы была разбита. Практически лишенная руководства, раздираемая внутренними противоречиями, ослабленная бесчисленными боями, проданная и преданная своим правительством, хальса билась так отважно, что эту битву англичане считают одной из самых трудных, пережитых ими за весь период покорения Индии.

10 марта 1849 года остатки сикхов сложили оружие, а через две недели по всем базарам уже читали указ о присоединении Панджаба — последним в Индии! — к территории Ост-Индской компании.

А ЭТО — НИХАНГИ!

Мне сказали, что в дни праздника Байсакхи, праздника весны, все ниханги собираются для проведения воинских игр в Анандпур — священный для каждого сикха город, город, где родилась хальса, в Амритсар — столицу сикхов и в небольшой городок на юге Панджаба, Дам-дама, где десятый гуру, воинственный Говинд, долгое время скрывался от врагов.

Поскольку ближе всего был Дамдама, или, как его почтительно зовут сикхи, Дамдама-сахаб, то есть «господин Дамдама», я решила поехать туда.

Двадцать миль по жгучей песчаной пустыне, где ветер хлещет по лицу горячим песком, где нельзя дышать носом, потому что он сразу пересыхает и трескается до крови, и нельзя дышать ртом, потому что в горло, в легкие и даже в пищевод набивается песок, — по этой пустыне лучше всего бы ехать в закрытой машине. Но закрытой машины не было, а был открытый «джип», и мы проехали эти двадцать миль, умножая своей скоростью напористую скорость знойного ветра и причиняя этим себе двойные мучения. Проехали и прибыли в Дамдама, где кипела ярмарка и по песчаным улочкам сплошной массой двигалась толпа ярко одетых крестьян из окрестных деревень. Почти все — сикхи. В пестрых тюрбанах, ярких рубахах, в длинных дхоти (которые они надевают, как юбку-запашку, завязывая углы узлом на животе) и, конечно же, с оружием: мечами, кинжалами, ружьями, палками, окованными медью.

И повсюду в толпе — ниханги. Тюрбаны, как башни, достигающие иногда метровой высоты, и в складках тюрбанов — кинжалы. Спереди на тюрбанах сверкают вырезанные из стали символы сикхизма — изображение различного оружия, а сверху на тюрбаны нанизаны, как кольца на палец, одна над другой, — чакры.

Чакра — древнейшее оружие Индии, о котором всегда говорят и пишут, что его можно увидеть только на храмовых скульптурах, в руках каменных богов, и что уже много столетий назад она полностью вышла из употребления, — эта чакра, оказывается, не только хорошо знакома нихангам, но они ею пользуются как оружием в своих потешных воинских битвах. Это тяжелое плоское стальное кольцо, подобное диску с вырезанной серединой, и отточенное по внешнему краю как бритва. Его раскручивают на двух пальцах и бросают во врага. Чакра летит, вращаясь в горизонтальной плоскости, и при метком попадании (в шею) может начисто срезать голову.

Этим оружием пользовался бог Вишну, говорит предание. И оно же было излюбленным оружием бога Кришны. В «Махабхарате» подробно повествуется о том, как он однажды срезал своей чакрой голову заносчивого царя Шишупалы — сеятеля зла, покарав его за всю неправедную его жизнь.

Не думала и не гадала я, когда занималась «Махабхаратой», что встречусь лицом к лицу с чакрой в реальной жизни, в наше гремя.

Ниханги, ниханги, рыцари воинской смерти, нет вам сейчас другого применения, кроме воинских игр да помощи и совета в деле ковки оружия в Панджабе! Сколько их собралось в Дамдама в дни Байсакхи? Трудно сказать. Мне показалось, что тысячи две, а впрочем, может быть, и три. Они группами бродят по дорогам Панджаба, как цыгане, снят в больших крытых повозках или прямо на земле. По уставу своего ордена, они не должны иметь семьи и не должны нигде работать, все получая бесплатно от населения.

Вооруженные до зубов, с лохматыми бородами, в огромных своих тюрбанах, из которых торчат рукоятки кинжалов, они вызывают боязливое восхищение в душах своих соплеменников и служат живыми памятниками собственной своей прошлой славы. Они приходят в деревни и говорят: «Мы голодны», и сейчас же жители выносят нм все требуемые продукты. Они презирают деньги, не имеют их и даже государственным транспортом пользуются бесплатно.

И горе тому, кто ослушается ниханга, возразит ему или хотя бы посмотрит на него косо, — можно заплатить жизнью за такую дерзость. Ниханги убивают без колебаний, потому что сами не боятся смерти.

Ярмарочная толпа в Дамдама была переполнена нихангами. Всю первую половину дня они бродили по ярмарке, спали под деревьями, готовили пищу на кострах, готовили и пили се ой знаменитый бханг — наркотический напиток из тертых листьев какого-то растения с водой. Они давали бханг и своим коням и собакам, Собаки без нужды ощеривались друг на друга, а копи возбужденно ржали и рвались с привязи.

После того как дневной знои стал спадать, вся толпа оживленно двинулась в гурдваре и священному пруду возле нее. Я взобралась с кинокамерой на кучу каких-то белых горячих камней и приготовилась снимать. Отсюда было видно все — и перспектива пруда и дороги, и вход в гурдвару, и кишащая народом площадь.

Это была лучшая точка под солнцем — увы, в буквальном смысле этого слова! — для того, чтобы начинать фильм о празднике нихангов. Моя спина скоро раскалилась, как плита, по зато камера была надежно укрыта в моей собственной тени, и освещение было превосходным.

Наконец вокруг пруда двинулась процессия нихангов. Что это было за зрелище! Впереди на слоне в золоченом паланкине ехал их вождь. За ним в беспорядке скакали на своих опьяненных конях всадники, а за всадниками валом валила толпа пеших нихангов во главе с обязательной пятеркой воинов — «панч пиярэ». Традиционные цвета одежды нихангов — синий и желтый — в самых разных комбинациях окрашивали всю процессию, и, подобно красному туману, ее окутывали клубы рыжей пыли. Все эти краски дополнялись бесчисленными вспышками блеска на остриях копии и на чакрах.

Вот так вот, вероятно, именно так выглядела хальса и в годы средневековья, когда сикхи собирались на бой, готовый разгореться на этой земле, на этой самой земле, где сейчас они проходят в процессии.

А над всем возвышались купола гурдвары, и издалека была видна картина под ее крышей, изображавшая сцену казни двух малолетних сыновей гуру Говинда — замуровывание их в стене.

На этой картине враги с перекошенными от ненависти лицами торопливо клали кирпичи, а два мальчика, уже замурованные по пояс, спокойно стояли, молитвенно сложив руки, и вокруг их тюрбанов сияли нимбы святости.