И к миру возвращаясь, почувствовать себя…
Я так в стихи врождаюсь, как женщина – в дитя.
Зима в Москве
Зима в Москве! Румяные мадонны
Торопятся, закутавшись в меха.
Задорная лукавость взглядов томных
И мерность в гарцеванье каблука.
Ударили крещенские морозы,
Жестокостью своей ошеломив.
И от мороза выступили слезы
У всех прохожих и у постовых…
В Крещение берет такая одурь,
Мерещится такая ерунда —
Что ежится насквозь продрогший Гоголь
Под бронзовой шинелью в кромке льда…
«Пишу затем, чтоб вытащить себя…»
Пишу затем, чтоб вытащить себя
Из собственного «эго» заточенья.
Лишь Творчества нелегкая стезя
Полна Любви и тайного значенья.
Сквозь суетные будни Бытия,
Сквозь топи болтовни и толстосумства,
Веди меня, Поэзия моя —
Религия моя, мое безумство!
—
Вкусивший Рай – да не познает Ад.
Любовь вкусивший – расставанья яд.
Творца, спаси Господь от тех преград,
Которые бездействие сулят
Вкусивший Ад – очистится в Раю.
Дар за разлуку – нежное «люблю».
А за бездействие расплаты нет страшней,
Чем голос совести измученной своей.
«Миновала знакомую арку…»
Миновала знакомую арку
И пылающий куст георгин…
В глубине опустевшего парка
На скамье, как всегда, Вы – один.
После спора с собой осторожно
Я на цыпочках к Вам подхожу.
Как всегда вздрогнет голос мой: «Можно?»
Равнодушное: «Да. Ухожу».
Удаляетесь, глядя под ноги,
Оставляя следы на песке.
Кто Вы, рыцарь печальный, далекий,
Почему в безысходной тоске?
Ветер крепче сжимает объятья,
Дождь холодный меня не щадит.
И для Вас ночью сшитое платье,
Серой тряпкой уныло висит.
На глазах моих слезы – не дождик,
Отражается горе в пруду…
Но шепчу как в бреду я: «Ну, можно
Завтра снова я к Вам подойду?»
Подражание Анне Ахматовой
—
А куст багряной мальвы
Зажегся и …увял.
Тебя, любимый, славлю,
Покинувший меня.
В платок закутав плечи,
Смежив ресницы глаз,
Я вспоминала вечер,
Тебя, предавший нас.
Любовь твоя – куст мальвы, 
