Наталья Горбаневская – Мой Милош (страница 41)

От доли зэка где-нибудь на Воркуте. Никакой своей заслуги я в этом не вижу. Провидение бережет дураков и поэтов, Как кто-то сказал. Компенсация вроде, За то, что мы едва лишь игрушка Таинственных сил, никому неизвестных, И вменяемостью обладаем неполной. Я верно служил польскому языку, Для меня единственному из всех языков, Он взывает, велит себя освящать, А то питекантропы на нем говорят, Которые мне отвратны, не скрою, Но не меньше благих и чистых существ, Чьи молитвы должны бы мир переменить. Значит, польская речь – это долг, А бывает – и страсть. Я ее не отдал бы За шедевры наимудрейших стран. Вы бывали правы, мои враги, Указуя дрянные грёзы эгоиста: Он нос задирал, он всех критиковал, Нет чтоб с нами жить, он шел прямо к цели, К этой своей славе, отгородившись гордыней. Да, действительно, я свое написал. Это значит всего лишь, что я сознаю´, Как опасно это дело для души. Изучите хотя бы горстку биографий. Мой ровесник Анджеевский Ежи Или мой земляк от невежских брегов, Пан Витольд Гомбрыс, ангелами не были. И даже, думая о них, о том, какими были, Об их одержимостях и жалких приемах Монструозного эго, о несчастьи, Я испытываю жалость и – опасенье: Может, и я таков же, как они, Может, дубом притворялся, а был гнилушкой. Что за ничтожество. Но оно прощено. Ибо они пытались прыгнуть выше себя, Тщетно меряясь с пророками ростом. Теперь, в старости, стою перед свидетелями, Которые живым уже невидимы, Разговариваю с ними, окликаю по именам, А моя рука в это время подписывает книги.

Без dajmonion’а

Демон мой, ты уже две недели меня не навещаешь, И я становлюсь кем был бы всегда без твоей подмоги. Гляжусь в зеркало и немило мне мое лицо, Память отворяется, а там страшно. Помутнённый я и несчастный человек. Совсем другим я останусь в своих стихах. Хотелось бы остеречь читателей, просить прощения. Что поделать, даже этой жалобы не умею сложить.

В тумане

Если б хоть кто-то из этого что-нибудь уразумел. Нет, хоть хромой, а с другими так быстро бежал, как умел. Благодаря ничегошеньки не разуменью даже действительное нам казалося тенью. Ох, не хватало, ну, скажем, Фомы Аквината, чтобы и званым, и избранным врезать как надо! Были там где-то, конечно, церковные власти Да заблуждённым во мгле они дали пропбсти. Бедные люди, бежали мы, даже в припляску, Пусто кругом, в голове пустота под завязку. Цивилизация наша – как этот разбитый кувшин. Косо глазеют на баб мужики, ну а те на мужчин. Если детей, то невольно – плодим, как плодится.