Natalya Fox – Пепел слов (страница 1)

Natalya Fox

Пепел слов

Глава 1 Треугольники надежды

Жар от бочки бил в лицо волнами, заглушая далекий грохот орудий. Анна стояла слишком близко, но отойти не было сил. Ноги, онемевшие от холода и усталости, словно вросли в землю, пропитанную гарью. Сапоги тонули в раскисшей от пепла жиже. В ноздри въедался едкий, сладковато-тошнотворный запах – горела не только бумага. Горела память.

Еще один день. Еще одна гора чужих жизней в пепел, – промелькнуло сквозь оцепенение. Пальцы, жившие своей отдельной от разума жизнью, нащупали клапан бесформенной сумки у бедра. Движения – отработаны до автоматизма: расстегнуть, подцепить пачку, выхватить горсть писем-треугольников – бросить в оранжевое жерло. Шипение. Треск. Серо-коричневая бумага, истерзанные сгибы. Чужие последние слова. Рука разжалась.

Пачка нырнула в пламя, рассыпаясь. И вдруг – заминка. Не пачка. Один треугольник остался в пальцах. Зацепился за шершавую кожу, покрытую мелкими ожогами. Она попыталась стряхнуть. Не упал. Взгляд скользнул вниз. Сильно обгоревший по краям, еле читаемый. Почти рассыпающийся в пальцах. Запах гари был сильнее, чем от самой бочки. Он лежал не в пепле, а рядом, на комке влажной земли, будто вытолкнутый последним порывом ветра. Его почерк?

На уцелевшем уголке – неровные буквы. Ее имя. «Анна…» И часть фамилии – «Соко…» В висках застучало. Не может… Мама? Откуда?.. Как?.. Не может быть. Письмо, которое она сама отправила три месяца назад матери в Горький. Ошибка сортировки в тылу? Или… мама не выдержала, переслала обратно? Чудо? Знак? Или просто жестокая случайность – будто сама память отказалась сгореть дотла?

Ветер рванул с новой силой, донеся с собой приглушенную очередь автомата. Пепел взвился вихрем. Мелкий, колючий, черный. Забивался в волосы, садился на ресницы, слипшиеся у уголков от дыма. Прилипал к потной губе. Язык машинально провел по шершавой трещинке на нижней губе. Горечь. Едкая, металлическая. Защемило – крошечная ранка открылась снова. Вкус сожженных слов. Вкус конца.

Она смотрела сквозь вихрь на обрывки бумаг, кружившихся перед гибелью. «мам…» – оторвано, как всхлип. «жи…» – оборвано на середине надежды. «Лю…» – зависло в воздухе, недоговоренное. Обломки миров, подумала она с леденящей ясностью. Целых жизней, сведенных к клочку бумаги. И теперь – к горстке пепла.

И вдруг – среди черного вихря мелькнул белый подснежник. Хрупкий, наклонившийся под ветром. Как те яблони в бабушкином саду под Горьким, что цвели, облепленные пчелами, в последнюю мирную весну. Запах сладкий, густой…

Резкий свист снаряда где-то близко – и запах гари перебил все. Знакомый гул военно-полевой станции (ВПС) накрыл Анну тяжелой волной. Анна пробиралась меж «студебеккеров», огибая землянку штаба, к длинному столу – центру этого колесного хаоса. Станция кочевала на колесах вслед за 3-м Белорусским фронтом. Сейчас она застряла в грязи под Чаусами. Гул моторов, генераторов, и под всем этим – фундаментальный бас канонады с передовой, в пятнадцати километрах. Не героический марш, а тяжелая, грязная работа гигантской машины.

В центре – длинный стол из неровных досок, втиснутый между двумя «студебеккерами». Здесь, в этом пыльном эпицентре, и работали четверо почтальонов ВПС: Анна, Катя – чья резкость и вечное недовольство скрывали растерянность девчонки из деревни, попавшей в жернова войны; сейчас она нервно теребила край платка, обгоревший от случайной искры, но вдруг, поймав взгляд Анны, молча протянула ей кружку мутного чая: «Выпей. С ног валишься»; тихая Оля, чьи пальцы, прежде чем бросить письмо в мешок, всегда на миг касались уголка фотографии сыновей в кармане гимнастерки – не поправляя, а словно черпая в ней силы; она иногда показывала Анне стертое фото: «Старший – кудрявый, вон. А младший… зубик у него тогда выпал, улыбался так…» – и тут же замолкала, сжимая карточку; и старшина Петр Никитич – седой ветеран с лицом, изборожденным морщинами усталости, хриплым голосом и нервной привычкой постукивать костяшкой пальца по столу, когда требовал скорости; его движения были резкими, но в глазах иногда мелькала тяжелая, неподъемная горечь. Он незаметно подсунул Анне кусочек сахара-рафинада: «Глотай».

Воздух вязкий от пыли и выхлопов. Серым налетом лежала пыль на лицах, скрипела на зубах. Под ногами – липкая каша из грязи и топлива.

Анна Соколова стояла у стола, красные от бессонницы глаза щипало. Перед ней – хаос: мешки с номерами частей, ящики, кипы писем-треугольников. Толклись связные: «Почтальон! Для 309-го артдивизиона готово?»; «Соколова, где мешок для саперов? Уходят через пять!» Анна рявкала в ответ: «Вижу! Разбираю!» «Не готова еще!» Фронтовой конвейер душ. Пряжков, принявший письмо и квиток, на миг задержал на ней взгляд – оценивающий.

«Знаешь приказ, Соколова? – бросил через плечо цензор Семенов, зачеркивая строку в письме. Никаких «если вернусь» – паника!» Этот – брак!» Он резким движением смял письмо и швырнул его в ржавое ведро у ног, уже наполовину заполненное такими же комками.

Штемпель «Полевая почта № 2467» на уголок входящих – вымарывая запрещенное: названия населенных пунктов, номера частей, жалобы на командиров («Опять этот сволочной политрук!» – замазывала Анна в другом письме), панику. На исходящие – «Просмотрено военной цензурой».

Пальцы Анны, шершавые от бумаги, двигались сами. Взгляд скользил по адресам: «Стрелковый полк 112… Танковая бригада 111…» Она знала не только номера, но и их примерное место на катящейся на запад карте ада, знала маршруты боли и надежды.

Конверт. Женский почерк, знакомый. Видны строки внутри: «Костя, здравствуй… Карточек не отоварила, очередь с ночи занимала… Хлеба дали 400 грамм на декаду, как иждивенцу… На заводе норму дали… Руки болят. Соседка Феня вчера… получила похоронку на мужа. Теперь я каждую ночь к двери прислушиваюсь. Пиши хоть о погоде, только пиши. Почему всегда только «жив-здоров»? Как будто ты… в санатории. Не сердись. Просто страшно. Помнишь того карпа? Смеюсь. Жду. Ленка».

«Карточки… Очередь… 400 грамм… У нее есть ради кого очередь занимать. Ради кого карточки отоваривать. Ради кого бояться похоронки у двери», – пронеслось в Анне, и зависть, острая и колючая, как осколок, вонзилась под ребро. «Почему только «жив-здоров?» Лена чувствует ложь? Чувствует пропасть за этими словами? И тут же – стыд, обжигающий щеки под пылью. За что? За чужую боль? За мирный карп? Она представила Лену, ждущую. Официально. Но, может, и ее ожидание – не праздник, а мука?

В Горьком сейчас, наверное, пахнет липой и речной водой. Здесь же – гарь, пот, пыль и сладковатая тяжесть тлена. Контраст ударил, как ножом.

Рука дрогнула – вспыхнул обугленный край другого треугольника. «Мам…» Она резко, почти с ненавистью, сунула конверт в мешок.

Катя, проходя мимо и видя, как Анна замазывает строку, фыркнула. Горечь в ее голосе была знакомой: «Опять про сволочей командиров? Пишут, будто мы тут на курорте…» Она передразнила чей-то почерк, резко махнув рукой с обгоревшим платком: «Опять этот старпер Захарыч! Адрес – как курица лапой!». Поймав взгляд Анны на письме Лены, Катя тихо подколола: «Анка, да ты вся светишься! От кого это секретное письмецо?» Анна лишь потупилась, суетливо сунув конверт в мешок.

Липкая ручка тяжелой кожаной сумки врезалась в ладонь. Анна перехватила ее. Тяжесть была не физической. Сумка внезапно стала невыносимой – каменный груз чужих судеб, чужих слов, запертых в бумаге.

– Почтальон! – резкий голос перебил гул. Перед ней стоял танкист. Лейтенант. Погоны в пыли и масляных пятнах. Лицо – молодое, но измученное, с темными кругами под глазами и полосами засохшей сажи на лбу. Правая рука – в грязном, давно не менянном бинте. В левой – пачка аккуратно сложенных треугольников. – Сдать, – бросил он коротко, протягивая пачку. Голос хрипловатый. В глазах – только усталость до дна.

Анна молча кивнула, приняла письма. Машинально шлепнула штемпель «Полевая почта № 2467» на уголок верхнего конверта. Адрес: «Елена Петрова. Горький, ул. Ленина, д. 15, кв. 4». Женский почерк. Аккуратный, старательный почерк. Лена. Горький. На миг мелькнул образ: тихий плеск воды, смех, всплеск – карп? Резкий запах типографской краски на секунду перебил вонь пыли и пота.

– Ваша часть? – спросила Анна, перекладывая письма в мешок для «танкистов 111». Формальность. Надо заполнить журнал.

– Тридцатьчетверки, одиннадцатая отдельная бригада, – ответил лейтенант, поправляя бинт. Пальцы нервно постукивали по гимнастерке. – Волков. Константин.

– Долго писали? – Анна отметила номер в блокноте.

– Два дня пробивались из окружения у Бобра, – махнул здоровой рукой в сторону грохота. – Только сейчас выдохнули. Отписались кто как мог. Голос плоский.

Анна кивнула, не поднимая глаз. Протянула квиток. «Рябов, 14:00 – мешок №7, 112 СП. Вах, неси к грузовику Рябова!» – крикнула она связному.

Пока Волков уходил, упаковывала его письма: туго затянула веревку особым узлом, который не развязывался даже в грязи и тряске, проверила бирку с номером части.

– Держитесь, лейтенант, – автоматически. Голос сиплый от пыли.

– Спасибо, почтальон, – так же автоматически, сунув квиток в карман, не глядя. Взгляд его на миг задержался на ее лице – словно отмечая ее точные, быстрые движения с узлом. Короткий кивок. Растворился в пыльном мареве.