Наталья Дым – Синий иней на свирели (страница 3)

Жилось Спиридону у городских родителей неплохо. Не обижали его, не притесняли. Наравне со своим сыном Алёшкой воспитывали. Благо ровесники они были, одногодки. Даже бывало, что Алёшке чаще от родителей доставалось. Не пороли, конечно. Не заведено у них было детей бить. Но запросто могли запереть дома с нудным учебником по французскому языку или латыни вместо купанья на реке или похода в лес.

С Алёшкой они дружили, хорошо дружили, крепко, по-мужски. Друг другу спину прикрывали, шалости от родителей таили. А ведь разные совсем были, не похожие друг на друга. И внешностью и характером. Сам Спиридон, которого в ту пору окромя как Спирькой и не звал никто, был чернявый, крепкий, шумный. И Алёшка – со светлыми рыжеватыми патлами, которые на солнце выгорали почти добела, жилистый и молчаливый, только улыбался задумчиво. Рядом со Спирькой и не заметишь его. Только когда брал в руки дудочку или даже свистульку простую, преображался до неузнаваемости – такие трели выводил, что жаворонки заслушивались.

Шалости, за которые Алёшку заставляли французские глаголы зубрить, обычно затевал Спирька. А Алёшка до ума их доводил.

Хотя это взрослые говорили – шалость, а Алёшка называл их прожекты – Идеи.

Например, придумал Спиридон, что здорово было бы спуститься по реке вниз до самых порогов. А Алёшка – тут же на песке прутиком плот рисовал, да с парусом. Не из брёвен ведь, а почитай – из хвороста и жёрдочек. А держался тот плот на воде не хуже, чем из корабельных сосен.

До порогов они тогда не добрались. Раньше их перехватили. Мужики, выловившие их, от души всыпали им с Алёшкой хворостинами, не поглядели, что сыновья дохтура да учительки. А уж дома их, как водится, напоили-накормили да за латынь посадили.

В другой раз придумал Спирька взять материн зонтик да с конька крыши прыгать. Всё равно тот зонт уже никуда больше не годился. Выцвел, и спицы погнулись.

А Алёшка подумал, почесал свой облезлый от жаркого солнца нос и соорудил из старых мешков да ивовых прутьев тот же зонт, только огроменный. И сам же первый с крыши и сиганул. А Спирька не успел – отец раньше времени домой вернулся. И первый раз в жизни так орал на сыновей, что жилы на шее вздулись, а щёки покраснели, что твой буряк. А потом, неслыханное дело, Алёшку за ухо оттаскал.

А тот ничего, молчал, не плакал. И ни разу Спирьку не сдал. Не сказал, что тот зачинщик.

И в реальное потом вместе поступили, и в кружок нелегальный пошли вместе. И на фронт – вместе. И никогда не было такого, чтобы между ними кошка пробежала. Потому что – друзья навек. На крови они поклялись свою дружбу беречь.

Даже когда в пору вошли, то не ссорились из-за девчонок. Хотя бы потому, что разные им девки нравились.

Спиридону – девки да бабы постарше глянулись. Он как-то рано разобрался, что ему от женского пола надо. Поэтому одной зазнобы и не завел.

А Алёшке – Полька нравилась, дочка пекаря. Хохотушка и озорница. Только худая больно, не шли ей отцовские караваи впрок.

Впрочем, если бы Спиридон захотел… да постарался… любую бы уломал. Но обижать брата, ссориться с ним из-за юбки – не стал. Да и тоща та Полька была. Ухватить не за что.

Но Алёшку Спиридон в весёлый дом сводил. Он же ему друг, как-никак. А то и не узнал бы тот, пока не женился, что с девками делать надо. Алёшка сходить-то сходил разок, но больше вытащить его не удалось. Краснел да отнекивался.

Спиридон уж решил было, что не вышло у него ничего. Но Маруська, которая с Алёшкой в нумер уходила, сказала, вздохнув и мечтательно улыбнувшись:

– Хороший у тебя брат… Жаль, что не приводишь его больше.

А на вопрос о мужской состоятельности Алёшки только фыркнула:

– Всё нормально у него. Многие ещё бы и позавидовали.

Да… И на фронт они ушли вместе. А вернулся Спиридон – один. Потому и тянул он, не ехал в Берендеевку. Потому что – как в глаза родителям посмотреть? Как сказать: «Погиб ваш Алексей. Я своими глазами видел, да не спас». Ведь сын он им родной. А кровь, что ни говори, не вода…

Тот страшный день Спиридон не забудет никогда. Шли они маршем долго. Банду гнали, да никак нагнать не могли. Все притомились: и люди, и кони… Да что там притомились! Кони спотыкались, хлопцы с сёдел валились…

И вот, к ночи третьего дня, дошли они до господской усадьбы. Та, на удивление, выглядела вполне себе обжитой, даже с нарядными воздушными зановесочками на высоких чистых окнах и не вытоптанными клумбами за ровным невысоким заборчиком палисадника.

Кто ж знал, что ждёт их в той усадьбе…

Вспоминать было тяжело. Всю ту ночь, утро и день… Как в тумане, в кровавом тумане. Не мог даже мысленно Спиридон восстановить в памяти все события.

Помнил урывками. Вот они в тот дом вошли… Проверили – всё тихо да мирно. К ним двое вышли: конюх старый да жена его, кухарка. Клялись и божились, что одни во всём доме.

Вот спать хлопцы на ночлег устроились кто где. А что же дальше-то?! Как получилось, что разделились они в тот день, в ту проклятую ночь, хотя всегда вместе да рядом держались?! Не уберёг брата.

Какая белогвардейская падла в том доме пряталась, убила Алёшку, а потом сама в ночи скрылась?..

Нашли они его утром, когда уже собрались дальше в погоню за бандой. В дальней комнате лежал Алёшка, а поперёк лица – сабельный удар. До мозгов ему голову прорубили. А кто и почему – не знал никто.

Как бешеный метался по тому дому Спиридон в поисках того, кто брата порешил, но никаких следов не нашёл. И конюх с кухаркой исчезли, как и не было их.

Только на втором этаже спаленка чистенькая обнаружилась да кровать разобранная… По всем признакам – баба аль девка там ночевала, но где та девка – вызнать не у кого было.

Закопали они Алёшку под старой яблоней, дали залп из винтовок. Да надо было дальше двигаться, время-то поджимало.

Месяц Спиридон чёрный ходил, ни с кем не разговаривал. Его и не трогали, понимали. Алёшку в отряде любили, а командир их, из благородных, но идейный, и вовсе Лелем его звал, говорил, что тот своей свирелью и русалок плакать заставит.

Да… Вот какая-то русалка и погубила его, не иначе. За то, что Алёшка с ней не пошёл? Кто ж теперь узнает…

Родителям Спиридон тогда не написал ничего. Решил: вот вернётся – и сам всё расскажет. Не смог… А вот завтра придётся в глаза отцу с матерью глядеть да ответ держать. За сына их, Алексея.

Спиридон вынырнул из своих воспоминаний и огляделся: на востоке розовела полоска утренней зари. Он зябко передёрнул плечами и пошёл к костру, где уже возился кашевар – тот самый парнишка, которого Спиридон в первый день своей службы в исполкоме встретил. В очках, с треснутым стёклышком. Валеркой его звали.

Тот поднял на Спиридона глаза, близоруко сощурился и протянул ему котелок.

Спиридон удивлённо вскинул брови, но котелок механически взял. И тут же чуть не выронил – тот был обжигающе холодный.

– Ты глянь только, – с неподдельным изумлением протянул Валерка, – вода-то в котелке до дна промёрзла… А ночь-то тёплая была. И костёр рядом тлел…

4.

Обоз поднялся на пригорок, и в нескольких верстах показалась Берендеевка. Оставалось только переехать поле, через которое пыльной лентой тянулась дорога.

Спиридон смотрел на родную деревню, на серые, словно вросшие в землю избы и испытывал странные, болезненные чувства.

На грудь навалилось что-то тяжёлое, как тогда, в бою, когда конь под ним вдруг споткнулся, его странно повело боком, а потом – взрытая сотнями копыт земля начала стремительно приближаться. Спиридон не сразу сообразил, что произошло. Запаниковал, задёргался. Нога запуталась в стремени, и они рухнули с конём разом.

На несколько секунд Спиридон потерял сознание, а когда очнулся – бой гремел вокруг него, но сам он не мог двинуть ни ногой, ни рукой от неимоверной тяжести, навалившейся на его тело. Да и дышал он тогда с трудом. В глазах темнело, ему казалось, что он слышит хруст сломанных рёбер. Рядом рубились товарищи, а Спиридон задыхался под мёртвым конём и прощался с жизнью.

Но тогда всё обошлось: ни ног не переломал, ни шеи. И беляк его шашкой не достал. Он выбрался, выпутав ногу из стремени, и даже смог раздобыть нового коня, чтобы снова сходу ворваться в бой…

А вот сейчас… Мёртвый конь не давил на него своим телом, но дышать всё равно выходило с трудом.

Спиридон смотрел на приближающиеся дома и чувствовал, как по спине бежит тонкой струйкой ледяной пот. Зубы отстукивали нервную дробь, тело лихорадило, а голова стала тяжёлой и гулкой.

Обоз въехал в деревню, и в нос ударило запахом навоза и прелой соломы. Спиридон огляделся по сторонам. Улицы были странно пусты, только у крайней избы стояла привязанная к колышку худая коза, меланхолично жующая клок травы. Она проводила жёлтыми с горизонтальными зрачками глазами подводы и снова занялась жухлым кустиком лопуха.

Хотя… Почему странно-то? Мужики и бабы – кто в поле, кто в огороде. Самая пора же сейчас. Май месяц. Самый голодный для крестьянина, когда запасы уже подъели, а до нового урожая ещё далеко. Но голодный-то он голодный, а на полевые работы щедрый. Не зря про него говорят: день год кормит.

Телега, на которой ехал Спиридон, повернула к центру села, где в бывшей общественной избе располагался сельсовет.

– Стой! – Спиридон сам не узнал собственного голоса, словно это и не он окрикнул Валерку, а ворон столетний прокаркал.