Наталья Долинина – По страницам «Войны и мира». Заметки о романе Л. Н. Толстого «Война и мир» (страница 14)
Он уже не думает о смерти: «мысль, что его могут убить или больно ранить, не приходила ему в голову». Но «у него в голове установился свой фантастический мир, который составлял его наслаждение в эту минуту».
Французские пушки представляются ему трубками, снаряды – мячиками, французы – муравьями; свою большую пушку он называет Матвеевной, а самого себя он видит «огромного роста, модным мужчиной, который обеими руками швыряет французам ядра».
Так что же такое героизм и что это значит: мужество, если героем оказывается маленький, пугливый, слабый человек, только воображающий себя сильным мужчиной?
Толстой прошёл осаду Севастополя и знал войну. Он знал: те лгут, кто говорит, что ничего не боится. Боятся все, но не все умеют победить свой страх, а мужество в том и заключается, чтобы, вздрагивая от выстрелов, не бежать оттуда, где опасно, но делать своё дело.
Всегда очень обидно читать, как накидывается на Тушина штаб-офицер, добравшийся, наконец, до него с приказом отступать: «Что вы, с ума сошли?..» Не потому обидно, что он кричит на Тушина, а потому, что Тушин пугается его и не может победить э т о г о своего страха.
«Ну, за что они меня?.. – думал про себя Тушин, со страхом глядя на начальника.
– Я… ничего… – проговорил он, приставляя два пальца к козырьку. – Я…»
К счастью, в это время близко пролетело ядро, штаб-офицер поворотил лошадь и поскакал прочь, а вместо него приехал князь Андрей. «Он передал приказание и не уехал с батареи».
Тушин вздрагивает от выстрелов – и делает своё дело. Князь Андрей тоже «почувствовал, как нервическая дрожь пробежала по его спине.
Они очень разные. Тушин и князь Болконский. В мирной жизни между ними нет ничего общего, и гордый князь, может быть, не снизошёл бы до разговора с артиллерийским капитаном, да и негде было бы им встретиться. Но здесь, сведённые вместе войной, они молча делают своё дело: «Оба были так заняты, что, казалось, и не видели друг друга». Здесь они похожи тем главным, чего требует война от человека, осознанной князем Андреем и не осознанной Тушиным мыслью: «Я не могу бояться», умением победить свой страх.
И Тушин чувствует это единство. Когда всё кончилось и князь Андрей протянул ему руку, Тушин говорит те же слова, какие сказал бы своему фельдфебелю Захарченко.
«– До свидания, голубчик, – сказал Тушин, – милая душа! прощайте, голубчик, – сказал Тушин со слезами, которые неизвестно почему вдруг выступили ему на глаза».
Слёзы эти понятны. Кончился взлёт страшного напряжения, кончился его Тулон, больше не нужно быть героем, и он опять превратился в маленького робкого человека.
Таким он и стоит перед Багратионом в тесной избе, где собралось всё начальство; на бедного капитана устремлено столько глаз – немудрено, что он споткнулся о древко взятого сегодня французского знамени и вызвал смех, причём «громче всех слышался голос Жеркова».
Читать эту сцену горько, и стыдно, и страшно: почему же так? Почему трус Жерков сидит здесь и смеётся громче всех, а герой Тушин, дрожа, стоит перед Багратионом, едва имея силы выговорить: «Не знаю… ваше сиятельство… людей не было, ваше сиятельство».
Невольно вспоминается ещё один герой Шенграбенского сражения, знакомый нам со смотра в Браунау. Здесь он появился в ту самую минуту, когда солдаты поддались панике и побежали…
«Всё казалось потеряно. Но в эту минуту французы, наступавшие на наших, вдруг, без видимой причины, побежали назад, скрылись из опушки леса, и в лесу показались русские стрелки. Это была рота Тимохина, которая одна в лесу удержалась в порядке и, засев в канаву у леса, неожиданно атаковала французов.
Только благодаря Тимохину русские имели время опомниться: «Бегущие возвратились, батальоны собрались…»
Так вёл себя в бою тот самый Тимохин, который на смотре в Браунау «всё больше и больше прижимал свои два пальца к козырьку, как будто в одном этом прижимании он видел теперь своё спасение».
Так что же такое мужество, если храбрец, которого ещё с Измаила запомнил Кутузов, оставаясь храбрецом в бою, вытягивается перед начальством, дрожа от страха, а капитан Тушин, не думавший об опасности под вражескими ядрами, теряет дар речи, стоя перед Багратионом?
Мужество разнообразно. И есть немало людей, безудержно храбрых в бою, теряющих свою храбрость в будничной жизни. Их поведение не всегда можно назвать трусостью; тут другое. На поле боя человек знает, как он должен себя вести и что от него требуется. В обычной жизни случается иное: именно то, что человек должен сделать, повинуясь своей совести, может вызвать недовольство других людей. Вот чьё мужество в бою и в штабе одинаково – это князь Андрей. Он и здесь может приказать себе: «Я не могу бояться»; он одно знает: как отступить в бою, так и промолчать перед начальством – значит унизить своё человеческое достоинство, потому и заступается за Тушина.
«– Вот спасибо, выручил, голубчик, – сказал ему Тушин», и князю Андрею стало грустно и тяжело, как грустно и тяжело было нам читать о вызове Тушина к Багратиону.
Мы ещё раз встретимся с Тушиным в госпитале, где он выйдет нам навстречу с пустым рукавом, потому что потеряет руку в одной из следующих битв. Больше мы уже не увидим его на страницах романа, но навсегда запомним то, чему он научил нас: если хочешь стать храбрым, задача не в том, чтобы не бояться. Нужно только знать: бояться стыдно, на это я не имею права; я должен преодолеть свой страх, я не могу поступить иначе. Вот эта невозможность поступить иначе и называется мужеством.
14. Старики
Ничто не может изменить спокойной, деятельной и размеренной жизни старого княжеского дома в Лысых Горах. «Те же часы, и по аллеям прогулки… Станок…» И, как всегда, рано утром величественный маленький старик в «бархатной шубке с собольим воротником и такой же шапке» выходит гулять по свежему снегу.
Он стар, князь Болконский, он заслужил этот покой, эту расчисленную, им самим составленную жизнь. Но не нужно думать, что старики только и мечтают о покое. Разные бывают старики, как разные молодые; и кто знает, о чём думает Николай Андреевич, читая ежедневные письма сына, не рвётся ли он всем сердцем туда, на австрийские поля, не вспоминает ли великого Суворова, не мечтает ли о с в о ё м Тулоне, – он стар, но он жив, и полон душевных сил.
Душевных, но не физических. Приходится смиряться с тем, что не можешь легко, как прежде, вскочить на коня и скакать под пулями наперерез врагу. Приходится смиряться с тем, что мысль работает не так быстро, как раньше, и убывают силы, и нет тебе места там, где прежде без тебя казалось невозможно…
Он потому и труден, этот старик, что не может – как ни старается – примириться со своей беспомощностью. Но, сколько есть сил, он будет полезен России – вот его записки, в них его опыт, его ум, его знания. Сыну – он всё знает о войне, куда ушёл сын; он ещё может дать совет, оградить и подсказать, и направить. Дочери – как сложится её судьба; ведь, к несчастью, все они выходят замуж, и её не минует, но он не отдаст дочь первому светскому шаркуну; он на страже – и сам себе не признается никогда, что н и к о м у не хочет отдать дочь, что не может представить без неё своей стариковской, наполненной полезными делами, но одинокой жизни.
Давно, когда он был молод, силён и деятелен, среди многих радостей, заполнявших его жизнь, были дети: Андрюша и Маша для матери; уже тогда – князь Андрей и княжна Марья для него. Они были маленькие и принадлежали ему; он воспитывал их, как понимал; хотел вырастить сына умным, благородным, счастливым, а девочку – не такой, как светские барышни, – прекрасной женщиной, может быть, он мечтал о такой женщине и не встретил её, и в дочери хочет видеть её черты.
Сын вырос красивым, умным и честным, но это не сделало его счастливым. Он ушёл в непонятную жизнь с неприятной женщиной – что остаётся отцу? Пытаться понять сына и заботиться о его жене; но не так всё это мечталось когда-то, когда он был молод, здоров и силён.
Дочь выросла некрасивая! Никто не понимает, как это больно старику; потому он и может ударить княжну Марью по самому уязвимому: «уродовать себя нечего – и так дурна»; ему самому больно, разве они могут понять это!
Будь дочь красива, кто-то полюбил бы её, а теперь… посватаются, найдут и в Лысых Горах, но найдут не дочь, а его богатство, его знатный род – и вот уже едут, а она ждёт, волнуется; это оскорбляет и ранит старика. Вот почему он не в духе с утра в тот день, когда должен приехать князь Василий с сыном. Вот почему, услышав, что Алпатыч приказал расчистить для них дорогу, приходит в бешенство:
«– Что? Министр? Какой министр? Кто велел? – заговорил он своим пронзительно-жёстким голосом. – Для княжны, моей дочери, не расчистили, а для министра! У меня нет министров!»
Ему стыдно, что он поднял палку на старого Алпатыча, в глубине души он рад, что Алпатыч уклонился от удара, но всё продолжает кричать: «Прохвосты!.. закидать дорогу!» – потому что он, этот властный человек, в отчаянии от своей беспомощности перед той ненавистной силой, которая врывается в его жизнь.