Наталья Долинина – Печорин и наше время (страница 3)

Вот этого, третьего, значения и не вспомнили – или не захотели вспомнить – критики, обрушившие на роман Лермонтова упрёки в безнравственности его героя. Они подумали – или сделали вид, что подумали, – будто Лермонтов считает Печорина героем в первом значении этого слова и призывает подражать ему. На самом же деле слово «герой» применимо к Печорину во втором его значении (главное действующее лицо романа) и – непременно – в третьем: он выражает свою среду и эпоху.

Итак, цель Лермонтова – создать «портрет, составленный из пороков всего… поколения». В четвёртом, последнем абзаце предисловия он объясняет, как намерен создавать портрет Героя: «Довольно людей кормили сластями: у них от этого испортился желудок: нужны горькие лекарства, едкие истины». Может быть, самое важное слово здесь то, которое я не выделила: истины. Задача, поставленная Лермонтовым, была бы невыполнима, если бы он не решился, наперекор пожеланиям многих критиков, которым хотелось бы видеть в книге более привлекательного героя, писать прежде всего истину, потому что только истина создаёт великую литературу.

Последние строки предисловия насмешливы. «Но не думайте однако после этого, чтоб автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем людских пороков. Боже его избави от такого невежества!..»

Всё дело в том, что недостатки каждого отдельного человека могут быть присущи только ему – тогда можно пытаться их исправить. Но когда недостатки или пороки свойственны целому поколению – вина ложится не на отдельных людей, а на общество, породившее эти пороки. Исправлять надо было русскую действительность эпохи Лермонтова – об этом он не мог сказать открыто. Вот почему предисловие кончается полугорько, полушутливо: «Будет и того, что болезнь указана, а как её излечить – это уж бог знает!»

В чём Лермонтов увидел болезнь своего поколения, мы узнаем, когда откроем его роман.

Глава 2. «Бэла»

Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг Исчезнет при слове рассудка; И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, — Такая пустая и глупая шутка…

«Я ехал на перекладных из Тифлиса». Я ехал на перекладных из Тифлиса. Я ехал…

Не могу объяснить, почему эти шесть слов кажутся мне необыкновенными. Ведь так коротко, так просто: я – ехал – на перекладных – из Тифлиса…

Много раз над этим предложением вздыхали и страдали мои ученики. Простое, полное, личное, распространённое, повествовательное. Я – подлежащее. Ехал – сказуемое. На чём ехал? На перекладных. Косвенное дополнение. Откуда ехал? Из Тифлиса. Обстоятельство места. Что значит: перекладные? Казённые лошади, которые менялись на каждой станции.

Всё просто, всё понятно. И всё абсолютно непонятно, потому что с первых строк «Бэлы» оказываешься во власти простых слов, собранных воедино и выстроенных большим писателем. Каждое слово в отдельности знакомо и обычно. Все вместе – неповторимы. Как у Пушкина: «Роняет лес багряный свой убор». Как у Толстого: «Все счастливые семьи похожи друг на друга…» Как у Лермонтова: «Я ехал на перекладных из Тифлиса».

А на самом-то деле в этой фразе нет ничего необыкновенного. Просто мы знаем, что за ней последует одна из лучших на свете книг. Открывая эту книгу, мы ждём удивительного, необычайного – и находим его.

«Уж солнце начинало прятаться за снеговой хребет, когда я въехал в Койшаурскую Долину…» Прежде всего нам нужно понять, кто этот «я», который ехал из Тифлиса. Может быть, сам автор? Нам ведь известно, что Лермонтов бывал на Кавказе. И сразу, с первых строк, мы узнали, что чемодан путешественника «до половины был набит путевыми записками». Но есть книги, написанные от лица героя. Может быть, он и ехал. Герой. Нашего (то есть лермонтовского, конечно) времени.

«Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадей, чтоб успеть до ночи взобраться на Койшаурскую Гору, и во всё горло распевал песни. Славное место эта долина!»

И вдруг прозрачная простота первых фраз сменяется сложными поэтическими образами, длинными словами, длинными грамматическими периодами: «Со всех сторон горы неприступные, красноватые скалы, обвешанные зелёным плющом и увенчанные купами чинар, жёлтые обрывы, исчерченные промоинами, а там высоко-высоко золотая бахрома снегов, а внизу Арагва, обнявшись с другой безымённой речкой, шумно вырывающейся из чёрного, полного мглою ущелья, тянется серебряной нитью и сверкает, как змея своею чешуею».

Сложность – и в то же время простота. Длинное предложение с причастными оборотами, нагромождение цветов: красноватые скалы, зелёный плющ, жёлтые обрывы, золотая бахрома снегов, чёрное ущелье, серебряная нить реки…

Золотая бахрома снегов? Речка сверкает, как змея своею чешуёю?.. Так видит художник – и так помогает видеть нам, обычным людям, не наделённым его особой зоркостью, – художник и поэт – Лермонтов.

Но после этой длинной фразы тон повествования снова меняется, возвращается доступность, даже обыденность языка: «Я должен был нанять быков, чтоб втащить мою тележку на эту проклятую гору, потому что была уже осень и гололедица…»

Условимся называть того, кто рассказывает, Автором, чтобы не запутаться. Позже мы вернёмся к вопросу, кто он – герой лермонтовского времени, сам Лермонтов или третье лицо. Пока мы знаем только, что он едет из Тифлиса с лёгкой поклажей, наполовину состоящей из путевых записок; но его лёгкую тележку с трудом тащат шесть быков, подгоняемых несколькими осетинами.

«За моею тележкою четверка быков тащила другую как ни в чем не бывало, несмотря на то, что она была доверху накладена».

Хозяин второй тележки описан подробно. Так и видишь его – в офицерском сюртуке без эполет и черкесской мохнатой шапке, с маленькой кабардинской трубочкой, обделанной в серебро. «Он казался лет пятидесяти; смуглый цвет лица его показывал, что оно давно знакомо с закавказским солнцем, и преждевременно поседевшие усы не соответствовали его твёрдой походке и бодрому виду».

Почему пожилой опытный офицер носит не по форме мохнатую черкесскую шапку, да еще курит кабардинскую трубку? Видимо, он так давно на Кавказе, что служба потеряла для него всякий оттенок романтики, стала бытом, привычкой. Трубка и шапка выбраны поудобнее – только и всего, да ещё, может быть, подешевле, да к тому же местного производства – те, что легче и быстрее можно купить здесь, на Кавказе.

И лицо офицера говорит о том же: о давнем знакомстве с южным солнцем; о нелёгкой жизни – «преждевременно поседевшие усы», а твёрдая походка и бодрый вид – может быть, о силе характера?

Офицер кажется неразговорчивым. «Он молча отвечал… на поклон» и «молча, опять поклонился». Первый его ответ на вопрос попутчика, не едет ли он в Ставрополь, по-военному лаконичен: «Так-с точно… с казёнными вещами».

Тяжёлая поклажа – не его личные вещи, казённые. Может, своего и не накопилось за длинные годы службы.

Но вот начинается первый разговор, и пожилой офицер слегка приоткрывается перед нами. Он дважды улыбается недоумению своего попутчика, заметившего, как легко тащат четыре быка тяжёлую тележку, тогда как пустую «шесть скотов едва подвигают с помощью этих осетин».

«…Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что кричат?.. Ужасные плуты!.. Любят деньги драть с проезжающих… Избаловали мошенников!.. Уж я их знаю, меня не проведут».

Пушкин в «Путешествии в Арзрум» так описал трудный подъём тележки в гору: «…услышали мы шум и крики и увидели зрелище необыкновенное: 18 пар тощих, малорослых волов, понуждаемых толпою полунагих осетинцев, насилу тащили лёгкую венскую коляску приятеля моего О». Пушкин увидел тощих волов, полунагих осетинцев – не мошенничество, а бедственное положение народа.

Пожилой офицер, всю жизнь прослуживший на Кавказе, не доверяет людям, среди которых живёт. В понятие «азиаты» он включает несколько народов; все они, по мнению пожилого офицера, «мошенники», «плуты»…

А ведь вполне возможно, что осетины действительно плутовали: им нужны были деньги; русский офицер был недавним врагом; обмануть его они не считали за грех. Обе стороны по-своему правы, не доверяя друг другу, и обе стороны по-своему неправы, потому что не хотят друг друга понять. Так в одном коротком разговоре раскрывается обстановка, сложившаяся в то время на Кавказе.

Пожилой офицер немногословен. Коротко, почти вскользь, но приосанившись, сообщает он о главном, может быть, в своей жизни: «Да, я уж здесь служил при Алексее Петровиче… Когда он приехал на Линию, я был подпоручиком… и при нём получил два чина за дела против горцев».

Алексей Петрович – это генерал Ермолов, тот самый, который предупредил Грибоедова о возможном аресте по делу декабристов – и Грибоедов успел сжечь компрометирующие его бумаги. Тот самый Ермолов, который был отстранён от дел за близость к декабристам, которого в 1829 году посетил в Калуге Пушкин – и описал эту встречу в «Путешествии в Арзрум». Ермолов, воспетый Лермонтовым в «Споре»:

От Урала до Дуная, До большой реки, Колыхаясь и сверкая, Движутся полки… …И испытанный трудами Бури боевой, Их ведёт, грозя очами, Генерал седой.

Ермолов был назначен главнокомандующим на Кавказ в 1815 году. Блестящий организатор, талантливый полководец, любимец молодёжи, он достиг многих успехов в своём деле, но после 1825 года говорить о нём стало небезопасно: Николай I знал, что Ермолов настроен оппозиционно, и не забыл этого. То, что Лермонтов упоминает опального Ермолова на первых же страницах своей книги, читатели-современники воспринимали как выпад против правительства. Да ещё устами бывалого офицера, не по фамилии, а по имени и отчеству, как называют только любимых начальников!