Наталья Черных – Последний старец (страница 46)
Выходим на вахту, снова меня затребовали: «Номер 513-й! Расписывайся за такие-то номера!» К примеру — «23», «40», «56» и т. п. Обязательство подписываю, что к вечеру всех верну в лагерь. Целый список людей был.
Вышли из лагеря и идем. Да радости-то у всех! Хоть миг пускай, а свобода! Но при этом не то чтобы побежать кому-то куда, а и мысли такой нет — ведь в церковь идем, представить и то страшно.
— Пришли, милые! — батюшка о. Анатолий Комков дал подрясники. — Служите!
А слезы-то у всех текут! Столько слез я ни до, ни после того не видывал. Господи! Так бесправные-то заключенные и в церкви! Родные мои, а служили как! Огонь сам с неба сходил на это домишко, сделанный церковью. А игуменья, монашки-то — да как же они пели! Нет, не знаю… Родные мои! Они причащались в тот день не в деревянной церкви, а в Сионской горнице! И не священник, а сам Иисус сказал: «Приидите, ядите, сие есть Тело Мое!»
Все мы причастились, отец Анатолий Комков всех нас посадил за стол, накормил. Картошки миску сумасшедшую, грибов нажарили… Ешьте, родные, на здоровье! Но пора домой. Вернулись вечером в лагерь, а уж теперь хоть и на расстрел — приобщились Святых Христовых Тайн. На вахте сдал всех под расписку: «Молодец, 513-й номер! Всех вернул!»
— А если бы не всех? — спросила слушавшая батюшкин рассказ его келейница Марья Петровна.
— Отвечал бы по всей строгости, головой, Манечка, отвечал бы!
— Но ведь могли же сбежать?
— Ну, конечно, могли, — согласился батюшка. — Только куды им бежать, ведь лес кругом, Манечка, да и люди они были не те, честнее самой честности. Одним словом, настоящие православные люди.
Как ни редки были побеги из лагеря, но все-таки они были. И бежали тоже люди «честнее самой честности». Был у Павла Груздева задушевный друг в лагере — Миша Медведев, сосед по нарам, молодой, веселый такой, родом из Москвы. Бывало, проснутся они утром в бараке, Груздев и Медведев, и запоют на два голоса:
Утро красит нежным цветом
Стены древнего Кремля…
Отец Павел любил петь, и Миша тоже. Этот Миша подружился в лагерях с девицей, полюбили они друг друга. У той срок закончился, а у Миши — еще несколько лет. И тогда Миша со своей возлюбленной решили бежать — и он удался, этот побег, дерзкий и веселый!
Недалеко от их лагпункта располагалась небольшая железнодорожная станция. Возлюбленная Миши Медведева, выпущенная с зоны, на станции охмурила какого-то полковника, как-то удалось ей украсть у него одежду. И эту полковничью форму она передала Мише. Миша переоделся в полковника, вошел в вагон, ему честь отдали. И укатил Миша Медведев с любимой девушкой очень далеко — никто не знает куда. Исчез бесследно. В лагере хватились, первым делом Павла Груздева спрашивают — нары-то у них рядом:
— Медведева видел?
— Нет, не видел.
Потом уже одежду Мишину зековскую где-то в лесу у станции нашли, и все открылось. Полковника того — вместо Миши — в лагеря.
Вообще у о. Павла в лагере было много друзей — как верующих, так и неверующих. Лагерная жизнь научила его ценить главное — внутреннюю суть человека. А внутренняя суть — это прежде всего то, как человек относится к другим людям: предаст ли он тебя в трудную минуту или выручит из беды, поделится ли с тобой последним куском хлеба, поможет ли больному не помереть на нарах…
«Христианин не тот, кто называет себя этим священным именем, — напишет позднее батюшка в своих дневниках, — а тот, кто живет по-христиански. Кто не христианин в жизни, тот не христианин и в сердце, а христианство на устах — только обман Бога и людей. «Не вем вас» — скажет Господь таким христианам»
А я всех люблю, верующих и неверующих — всех под одну гребенку! — не раз восклицал архимандрит Павел. Одна из любимых его проповедей — «Как жить по Христу»:
Тутаев, 47-й год. Ночь. Очередь за хлебом. Под утро открывается окошечко и объявляют, что хлеба на всех не хватит: «Не стойте». А в очереди женщина с двумя детьми, такие исхудалые, в чем душа держится, и ясно, что хлеба им не достанется. Выходит мужчина, он по очереди шестой или седьмой, прилично одетый — не нам чета. Берет женщину за руку и ведет с детьми на свое место:
— Стойте здесь.
— А как же вы? Махнул в ответ рукой…
— Вот ему, — говорит отец Павел, — Господь и скажет: «Проходи».
— Да как же, Господи? Я ведь Тебя не знаю!
— Как же не знаешь, когда та женщина с детьми Я и был…
Рассказывая об этом случае, о. Павел иногда добавлял в раздумьи: «А ведь, наверное, коммунист был… Наверняка коммунист. А вот надо же — жил по Христу».
Странно было слышать это от человека, столько пострадавшего при коммунистической власти! Но одно дело коммунизм как явление: «Коммунисты — это варвары ХХ-го века», — сказал, как припечатал, отец Павел; другое дело — отдельная человеческая личность: «Ведь наверняка коммунист был, а надо же — жил по Христу…» И это тоже — лагерный опыт. Когда приятель-священник стучит на тебя в органы, а начальник лагпункта подписывает пропуск на лесную Литургию — тут уж поневоле задумаешься, кто же из них верующий, а кто безбожник…
Отец Павел всегда повторял, что тюрьма научила его жить, развила в нем простые человеческие качества — «Спасибо тюрьме!»
— Сколько у меня было друзей-то! — вспоминал ба тюшка. — Помню, привезли к нам в лагерь — не пленных, нет — изменников Родины. Среди них один — Шурка Дельцов, такой хороший, он кончил Высшее военное училище. И вот что-то к нам его в лагерь. Он всё с котом за баландой ходил — я, говорит, как кура с козелком. Потом он написал бумагу, попросился на фронт, его взяли — это где-то 43-й год. На фронте его и убили. Я потом послал им домой письмо, как там Шурка? Адрес его был:
«Москва, Западная железная дорога, станция Жаворонки, Ликинский сельсовет, деревня Новобрехово, Дельцов Александр Николаевич». Сестра его Тоня ответила мне: «Шурик погиб смертью храбрых». Я у нее, у Тони-то, фотокарточку его попросил» а она пишет: у нас единственная фотокарточка…
— Шурка Дельцов, Мишка Соутин, — перечисляет батюшка, — Гекзария был, Кодрат Федорович, грузин — начальство Грузии и баню в лагере топил.
Еще был большой человек — Ахмет Уржукович Дударов. Тот уж не знаю, выше Сталина. А в лагере — как это называется, где барахло выдают — кастеляншей был.
У меня две лагерные фотографии есть, только групповые, что-то я их не найду!
«Начальство Грузии» Кодрат Федорович Гекзария был ответственным за баню, воду накачивал в баню из насосной башни. Еще была пожилая женщина — грузинка, Машоччи Гиквиладзе. Павлуша ей то картошечки принесет, то еще чего — от смерти спасал. Она звала его «сын». Как-то раз Кодрат Федорович Гекзария предложил Павлу Груздеву жить там у него, в насосной — все-таки не в бараке.
— На втором этаже среди насосов я и спал, — рассказывал батюшка. — Комнатка там была такая, кроватка, каждый день в бане помоюсь, сполоснусь после работы…
Однажды удалось Павлу Груздеву тяпнуть целый ящик мыла — разгружали мыло с машины, и он, Павлуха, тут и подвернулся. Ему ящик мыла подали, а он пошел, пошел и куда-то за угол ушел. Кто видел — та же Машоччи Гиквиладзе, люди старой закалки — все смолчали. А ящик этот Павел Груздев спрятал, и потом все так потихоньку и мылись: с мыльцем-то совсем другое дело. Тяпнул ящик — и тоже ведь для людей.
«Если зеку из песка веревки не вить, то никак ему не прожить», — гласит лагерная мудрость. Простым работягам из народа — от сохи, с крестьянской хитрецой и хваткой — было в лагере легче выжить, чем людям интеллигентным и образованным. Работягу выручало его ремесло — будь он печник или автомеханик, а что делать генетику, философу, языковеду? Хорошо, если удается пристроиться при бане, или «кастеляншей», или учетчиком… А если нет? Остается— лесоповал, «сухой расстрел», или катать тачку с глиной, или кирпичи таскать, или просто кирка и лопата — то, что называется «общие работы», на которых «дашь дубаря» через две недели.
В лагерях подружился о. Павел со многими исконно русскими интеллигентами, людьми широчайшей эрудиции, глубоко совестливыми, талантливыми. Еще с отроческих монастырских лет Павел Груздев хорошо разбирался в лекарственных травах, была у них и своя аптека в Мологской Афанасьевской обители — ив лагере он тоже собирал травы, лечил и подкармливал умирающих от истощения, среди них часто встречались люди ученые.
С лагерных лет на всю жизнь сохранил о. Павел дружбу с биологом-генетиком Б.С. Кузиным. Борис Сергеевич был арестован еще в 1935 году за «недоносительство» — был и такой пункт в знаменитой 58-й статье. «Его постоянно таскали, потому что он отказался стука-чить», — вспоминала о Кузине Надежда Мандельштам. В 30-е годы Борис Сергеевич был одним из немногих, самых верных друзей поэта Осипа Мандельштама — это ему, Б.С. Кузину, посвящено стихотворение 1932 года «К немецкой речи»:
Звук сузился, слова шипят, бунтуют,
Но ты живешь, и я с тобой спокоен.
«Личностью его, — писал Мандельштам о Борисе Сергеевиче Кузине, — пропитана и моя новенькая проза, и весь последний период моей работы. Ему и только ему я обязан тем, что внес в литературу период «т. н. зрелого Мандельштама». Вот с ним-то, Борисом Сергеевичем Кузиным, который был старше Павла Груздева на семь лет — он родился в Москве 11 мая 1903 года, — и свела о. Павла лагерная судьба. В 1949 году Борис Кузин, как и О.Павел, был арестован повторно и тоже сослан в Казахстан. И что удивительно, в 60-е годы они неожиданно встретились вновь — священник Павел Груздев был назначен на приход в село Верхне-Никульское Некоузского района, а биолог Борис Кузин был приглашен на должность замдиректора по научной части в Институт биологии внутренних вод АН СССР в Борке, что по соседству с Верхне-Никульским. Эта встреча потрясла обоих. «Днем-то мы разговаривать побоялись, такое уж было время, — вспоминал батюшка. — А встретились ночью. Он глядит на меня, я — на него, и мы только пьем водку стаканами, и не пьяные…»