Наталья Черных – Последний старец (страница 25)
Длинен и таинственен этот помянник, и только некоторые имена вырисовываются более или менее отчетливо. «Послушник Иоанн» — не Иван ли Борисович Заварин, родом из деревни Харино, что пришел в Мологский Афанасьевский монастырь еще маленьким мальчиком при игумений Антонии, т. е. в начале 90-х годов прошлого века? Ему дали послушание на конюшне, где он делал без исключения всё и конюшню содержал в образцовом порядке, овес лошадям давал сортированный, а кнута на конюшне сроду не бывало. Вот только «топора в руки не умел взять, — пишет о. Павел, — ох, и доставалось ему за это от Ириши немой!»
Ириша-то немая, по прозвищу Орина-Сорокоум, всё умела делать, заведовала всем сельхозинвентарем, потому и командовала. «Когда ликвидировали монастырь, то Ивану Борисовичу деваться было некуда, — продолжает о. Павел. — Да он и не думал оставлять стены обители, так и остался в своей келье. Так же и работал в колхозе на конюшне, так же и ласкал свою любимую лошадку Громика, да и члены колхоза его не обижали. Да и за что обижать? Еще нальют и молока с хлебушком дадут, а чего больше и надо? И Иван Борисович был очень доволен своей участью. Но вот спокойная жизнь его нарушилась. Колхоз ликвидировали, а в зданиях колхоза разместилось научное предприятие, поселились профессора, агрономы и другой научный персонал, а Борисовича как неспособного к работе за старостью лет поместили в дом престарелых в деревню Рожново, и больше я его живым не видал. Но вот однажды мы хоронили одну монахиню, был на кладбище и монастырский священник о. Николай, и в это время привезли покойника, мы спросили, а кого хоронят? Оказалось, что хоронят из дома престарелых нашего Ивана Борисовича. Отец Николай отслужил чин погребения, а инокини пели, закрыли гроб и опустили в могилу на кладбище г. Мологи. Таков был Иван Борисович!»
Колхозы «Борьба» и «Новая жизнь» были ликвидированы к весне 1932 года, так как Постановлением коллегии Наркомзема от 1 декабря 1931 г. из Подмосковья в Мологу была переведена Краснозорская селекционная зональная станция, которой были переданы здания бывшей Мологской Афанасьевской обители — в них «поселились профессора, агрономы и другой научный персонал». Никто уже не вспоминал, что мологские монахини первыми начали выращивать овсяницу луговую на семена, получая при этом высокие урожаи богатых трав. Выращивание элитных семян трав для всей страны стало основой сельскохозяйственного производства всего Молого-Шек-снинского междуречья. Весной 1932 года селекционной зональной станции, расположенной в Мологском монастыре, выделили 900 гектаров земельных угодий.
Из последних насельников монастыря запомнился также о. Павлу пастух Василий — «это был простец, эвакуированный в 1914 году от войны. Летом пас коров, а зимой снабжал скотный двор водой. Он обладал неимоверной физической силой, два мешка по пять пудов пшеницы носил под мышками из хлебного амбара на мельницу. Одежду ему шили из самого грубого холста. Умер где-то на Сити. Деревенские ребята звали его — Вася, хатцы — пастушок» Полное его имя — Василий Велига, в 1920-м году ему было 35 лет.
«Неизменная и незаменимая спутница Васи — инокиня Наталья, как он звал — Аталъя, соучастница в его трудах»
«До конца монастыря проживали в обители благообразные старички Алексей Прохорович и Александра Павловна, ему было много за сто лет, и она преклонная старица, послушание их было на курятнике у Онисъи. Он родом из г. Самары, хлеботорговец, а она мологская купчиха по фамилии Иевлева, сестра тятина хозяина. Это были истинные христиане. Она похоронена на монастырском кладбище, а он в г. Мологе. Помяни их, Господи! Их некому помянуть-то, были бездетные».
Свое описание Мологской обители отец Павел завершает именами священнослужителей: «В полверсте от монастыря на поле были две риги с крытой ладонью и три больших сарая, где хранилась — мякина, солома и другие принадлежности. Вблизи находились дома для священнослужителей.
1-й протоиерей — Николай Разин, помер в г. Мологе в крайней бедности.
2-й протоиерей — Димитрий Сахаров, умер в г. Тутаеве, где много лет служил в церкви Покрова Вожией Матери. 3-й дьякон Димитрий Михайлович Преображенский, умер в Питере у сына.
4-й псаломщик Александр Никольский. Где умер? Не знаю.
Тут же стояли дома, где жили вдовы да дети умерших церковнослужителей; жена священника о. Иоанна Торопова с грудой детей, жена псаломщика Константина Ивановича Смирнова с охапкой детей и все мал мала меньше. Тут же стояли два дома, в одном жили старые девы, дочери дьякона Константина Морева, а в другом какие-то родственники протоиерея Константина Студитского.
Это были последние насельники и слуги обители святителей Христовых Афанасия и Кирилла и иконы Тихвинской Богоматери».
Глава V. «Город воли дикой, город буйных сил…»
Некоторое время после закрытия монастыря Павел Груздев жил дома, с родными. Мать, Александра Николаевна, даже надумала женить сына. Мечта «купить гармоню» для Павлуши не оставляла ее.
«Господи, на что же мне гармоня-то?» — отговаривался Павел.
«Жениться надо, семью пора заводить», — не унималась мать. «Да соловецкие чудотворцы! Да как жениться-то? У меня женило ветром побило. В своем округе никто и не знаком», — шутливо вспоминал о. Павел. Но на уговоры матери согласился. Запрягли двух лошадей, поехали в соседний Брейтовский район. «Мамка не ездила, бабка со мной да тятя». В одной из деревень указали им дом с подъездом, ворота тесовые, крашеные. Зашли, на иконы перекрестились, хозяевам поклонились. Бабка Марья Фоминишна, старуха умная, речь повела как опытная сватья:
— Вот, милые хозяева, у вас, говорят, товар есть, а у нас купец.
Выходят пять девок, дочери хозяйские, красавицы, все дородные, в широких сарафанах, платки на груди повязаны. «Что ж делать-то? — опешил жених. — Которая хорошая-то? Да все одинаковые!»
— Кто же невеста из вас будет? — допытывается сватья.
— Все невесты, — отвечает хозяин. Сел Павлуша рядом с одной из них.
— Как же тебя зовут? — спрашивает.
Молчит девка. «Я и поглажу ее — все равно молчит. И высоко, и низко — ну, везде гладил. Молчит, зараза, никак не разговаривает».
— Бабка, — не выдержал Павлуша, — немая девка-то!
И тут вдруг она говорит:
— Ты откуда приехал?
— Вот, мол, оттуда.
— А мимо нашего сарая ехал?
— Ехал.
— И глядел, какой сарай-то хороший?
— Да глядел я на него!
— А видал — хоро-о-шая куча? Это я наср…ла!
— Ба-а-бка! — вскочил с места жених. — Поедем домой! Ду-у-ура!
Запрягли лошадей, вернулись домой. Больше Павла Груздева женить не пытались. А был у отца его Александра Ивановича фронтовой друг еще со времен Первой Мировой войны, принявший постриг в обители преподобного Варлаама Хутынского в Новгороде — иеродиакон Иона Лукашов. В тяжкие дни войны с германцами, когда их взвод попал в окружение, и голодать пришлось так, что варили и ели кожаные ремни, помощник командира взвода Лукашов (а командиром был сам Александр Иванович Груздев, в то время унтер-офицер) дал обет: если удастся выжить, посвятить свою жизнь Богу. К нему-то, бывшему своему боевому товарищу, а ныне отцу Ионе, и обратился с письмом Александр Иванович: «Я к тебе пришлю Павёлку». Монахов в Хутыни было в то время уже очень мало, наместником до последних дней оставался архимандрит Серафим. И Хутынская братия с радостью приняла двадцатилетнего изгнанника из разгромленной Мологской обители, чтеца и звонаря Павлушу Груздева.
«Льется монастырский благовест волной, льется над широким Волховом рекой…» — запоет, бывало, отец Павел среди застольной беседы, вспомнив любимый Новгород. «Как я любил этот красавец город!» — признается он в своих дневниках.
Мологские и новгородские земли соседствовали испокон веков — и даже основание Афанасьевского Троицкого монастыря, или, как он назывался в старину — Холопьего на Песках, одна из легенд связывает с новгородцами. Отдаются гулким эхом предания в темных сводах истории, и молясь у раки с мощами преподобного Варлаама Хутынского, послушник Павел, без сомнения, слышал это из глубины веков идущее эхо. Иначе разве оставил бы он в своих тетрадях такое количество исторических сведений и преданий, связанных с Великим Новгородом!
Из древних северных городов Господин Великий Новгород выделяется ярким и сильным характером (а города, как и люди, имеют свой характер, свою судьбу). Принято считать Киев матерью городов российских, но Великий Новгород был отцом Руси: только Ильменские поселенцы именовались в древности славянами, и это название перешло позднее ко всем славянам, и святой апостол Андрей Первозванный, по словам летописца Нестора, был у озера Ильмень — «прииде в Словены, идеже ныне Новгород».
Именно новгородцы, убежденные советом своего старейшины Гостомысла, вместе с Кривичами, Весью и Чудью отправили посольство за море, к Варягам-Руси, сказав им: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет: идите княжить и владеть нами». И северная часть нашего отечества стала называться Русью, по имени князей Варяго-Русских, и старший из них Рюрик, по кончине братьев своих Синеуса и Трувора, основал Монархию Российскую.
А уже после того единоземцы Рюриковы Аскольд и Дир отправились из Новгорода в Константинополь искать счастья и, увидев на высоком берегу Днепра маленький городок Киев, завладели им и стали княжить до тех пор, пока Олег не привел малолетнего князя Игоря, сына Рюрика… Великий Новгород на севере, Киев на юге, словно соперничая в богатстве и благочестии, почти одновременно стали возводить свою Святую Софию Премудрость Божию: Софийский храм в Киеве заложен в 1037 году прежним правителем Новгорода Ярославом Мудрым, София Новгородская — в 1045 году старшим сыном Ярослава, новгородским князем Владимиром.