Наталья Черных – Плследний из Мологи. Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева) (страница 94)
А монахи-то все в основном молодые, для них целое событие — старец приехал! Слушают, затаив дыханье, боятся слово пропустить.
«С ним в любой монастырь приедешь — такое к нему большое уважение! — вспоминает духовный сын о. Павла. — Я как приходской священник — с благоговением, со страхом, а он как рыба в воде — в Троице-Сергиевой Лавре, в Толге, в Спасо-Яковлевском монастыре — везде чувствует себя, как хозяин»,
«Кого-то по спине похлопает, прибауточку, сказенку какую-то выскажет. И такая у него любовь, и открытость, и ясность, и чистота, и правда — вокруг него всегда целая толпа, и паломники, и молящиеся: «Отец Павел, помогите, я там хромаю, там кто-то в тюрьме сидит…» И Господь как-то сразу его умудрял, он мог ответить на любой наболевший вопрос просителям».
Иногда о. Павла приходилось буквально вытаскивать из толпы! «В Толге праздник иконы Толгской Божией Матери был уже в разгаре, когда отец Павел появился, — вспоминает батюшкин духовный сын. — После Литургии народ как хлынет к нему! Толя кричит мне:
— Спасай отца Павла! Я схватил его, веду, но у меня даже пуговицы посыпались, еле выдернул его из толпы».
Толгу отец Павел помнил еще мальчиком, подростком — его воспоминания относятся к началу 20-х годов:
«Из Мологи из нашего монастыря — кока Оля, моя тетка, Катька Манькова, Ленка-регентша — поехали на Толгу исповедаться.
— С Вашего благословения, игумения.
— Бог благословит. Вот вам фляга топленого масла, фляга сметаны, гороховой муки — везите на Толгу монахам.
Набрали всего и повезли.
Приезжаем на Толгу — монахов уже немного, человек 10–12 осталось. Архимандрит Григорий (Алексеев) — у меня его карточка есть, сестра у него была Катерина. Такой монах был — «блажен муж». Он в лагере помер.
Как заходишь на паперть собора, налево дверь, там комнатка есть, мы там и ночевали, под колокольней… Зимняя церковь уже не служила, только собор…»
Когда стали восстанавливать Толгу в 87-м году, для батюшки это было огромной радостью. Частенько в проповедях говорил он:
«Монастырь ваш, родные мои сестры, знаю давно, с детства. Очень страдал и горевал, когда закрыли сию древнюю обитель. А что поделаешь? Вот сподобил Господь меня, старика, видеть ее вновь возрождающейся вашими руками и молитвами.
Помню, как возвращался из тюрьмы, как заехал на Толгу… Господи! Вокруг разорение, заросли кустов и мерзость запустения. Стал на коленки, заплакал… Монахи, родные мои, где вы?! А-а-ух! Никого нету. Отковырял окошечко, забрался в храм. Прошел к алтарю. Вот где стою теперь. Пропел тропарь Спасителю и Толгской Божией Матери, святителю Трифону, основателю монастыря. Слава Тебе, Господи!
А теперь обитель возрождается, живет и процветает! И помогает ей в том Заступница наша Пречистая Богородица. Храните веру православную — за то Господь с вас спросит! И дай вам Бог доброго здоровья и сил в вашем труде!»
Батюшка много подсказал игумении монастыря, особенно в отношении всяких хозяйств, помещений, содержания животных, посевов — видно было, как хорошо он знает уклад монастырской жизни. Для толгских монахинь приезд о. Павла — счастье на целый день. «Они к нему словно к отцу родному со своими бедами, как ласточки, летели. А он: «Девчонки!» — воркует и что как скажет — они прямо все сияли. От него благодать исходила, утешение чрезвычайное…»
«Я тогда в Толге жила, занималась снабжением, — вспоминает одна монахиня. — Весь день в хозяйственных хлопотах, разъездах. Некогда было книгу почитать, а мне хотелось об иконе Толгской Божией Матери побольше узнать. И вдруг сестры говорят: к нам старец приехал, очень прозорливый. Я думаю, вот бы сказал он мне о Патриархе Тихоне и еще пусть скажет об иконе Толгской Богоматери. Выхожу, а вокруг него толпа народа, и он сестер обеими руками благословляет направо и налево, без разбора. Увидел меня, обхватил рукой за шею — вот так — и говорит:
— А Патриарх Тихон очень ваш монастырь любил. И икону Толгской Богоматери сильно почитал. Я тебе о ней книгу подарю.
У меня мурашки по коже побежали, оттого что он мои мысли насквозь видит. А книгу он мне потом, правда, подарил».
Частенько пел отец Павел песню толгских иноков:
«День трудись, а ночь молись», — наставлял о. Павел монашествующих. Послушница из Толги вспоминает: «Сестры подходят к батюшке, одна просит о том помолиться, другая еще о чем-то… А я не знаю, о чем просить. У меня было послушание на коровнике. Мне кто-то из сестер и говорит: «Попроси: батюшка, помолись за коровниц!» Я, что сказали, то и повторяю:
— Батюшка, помолитесь за коровниц…
Как он обнял меня! Что и говорил, не помню…»
Такое простосердечие всегда как-то очень трогало о. Павла. Хотя бывали и курьезы. В одном из монастырей послушание привратницы выполняла очень хорошая добрая монахиня. И вот как-то раз приезжают высокопоставленные гости, спрашивают:
— Где найти матушку игумению?
— А матушка в отъезде за границей, ей должны делать операцию.
— Какую? — интересуются гости.
— Кесарево сечение, — отвечает монахиня.
Гости в шоке. А монахине откуда знать? Где-то она услышала «красивое выражение», ей и запало на память — «кесарево»! — а что это такое — ей и невдомек. Так и оконфузила в простоте сердца и себя, и матушку игумению.
«Дурак за дуру помолится, дура за дурака поклон положит», — сказал на исповеди отец Павел этой монахине, приехавшей к нему в Верхне-Никульское.
Много их приезжало — исповедаться, причаститься, попросить совета. Иногда и без всяких слов получали хороший духовный урок.
«Как-то две монахини приехали в Никульское под самый Новый год 31 декабря, — рассказывает батюшкин воспитанник. — Ну, естественно, что-то поделали, помогли нам по хозяйству. А на следующий день соседка Настя пригласила нас в гости. Мы захватили бутылочку, а там уже полный стол — мясо, котлеты, рыба всякая разная. Приходим и начинаем есть. Рождественский пост. Эти две монахини сидят — как в рот воды набрали. Такими глазами смотрят на нас! Так ничего и не поняли».