Наталья Черных – Плследний из Мологи. Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева) (страница 37)
«Лесные птицы и звери шаг за шагом отступают на более высокие места и бугры, — писала газета «Большая Волга» в репортаже «На Рыбинском море» от 19 мая 1941 года. — Но вода с флангов и тыла обходит беглецов. Мыши, ежи, горностаи, лисы, зайцы и даже лоси согнаны водой на вершины бугров и пытаются спастись вплавь или на оставшихся от рубки леса плавающих бревнах, вершинах и ветвях.
Многие лесные великаны-лоси не раз попадали в весенний паводок и разлив Мологи и Шексны и обычно благополучно доплывали до берегов или останавливались на мелких местах до спада полых вод. Но сейчас звери не могут преодолеть небывалого, по размерам залитой площади, наводнения.
Много лосей, прекратив попытки уйти вплавь, стоят по брюхо в воде на более мелких местах и напрасно ждут обычного спада воды. Некоторые из зверей спасаются на приготовленных к сплаву плотах и гонках, живя по нескольку недель. Голодные лоси объели всю кору с бревен плотов и, сознавая безвыходность своего положения, подпускают людей на лодках на 10–15 шагов…»
Печальная картина библейского потопа — но зрелище не столь величественное, сколь жалкое. Не месяцы, а годы наполнялась водой огромная территория. Долгое время она представляла собой довольно некрасивую лужу, из которой тут и там торчали остатки строений, не срубленные деревья и кустарники. Только в 1955 году Рыбинская и Угличская ГЭС были сданы в эксплуатацию. Все это время здесь оставался Волголаг, и сотни тысяч заключенных продолжали трудиться на благо коммунизма, выполняя «великий сталинский план преобразования природы».
По свидетельству бывшего начальника оперативного отдела Волголага, ныне покойного Николая Ивановича Буракова, были периоды, когда в Волголаге содержалось до 870 тысяч заключенных[2]. «Нескончаемая вереница бараков, наспех слепленных из глины, горбыля и дранки, высилась над Верхней Волгой, как незыблемая каменная стена», — вспоминал один из узников Волголага Ким Васильевич Катунин. Он попал сюда прямо с фронта — а было ему 18 лет, этому младшему командиру Красной Армии, когда по доносу одного из своих боевых товарищей дали ему 8 лет лагерей и 3 года ссылки за случайно сказанную фразу. Это был 1944 год. Катунин попал в Волголаг, когда уже три года наполнялась водой огромная чаша Молого-Шекснинского междуречья — «наполнялась, но сам город еще не был затоплен. Он продолжал биться в своих предсмертных муках, представляя собой огромную территорию со многими озерами, мысами, островами, полуостровами и заводями».
Молога ушла под воду только в 1947 году. А пока отряды заключенных наведывались в полузатопленный город, бывал там и Катунин. Одно из его лагерных стихотворений помечено — «Молога, 1944 год»:
Это стихотворение, написанное в тех местах, где стояла когда-то деревенька Большой Борок, выражает и судьбу Павла Груздева — это словно о нем, в 44-м году тоже отбывающем лагерный срок — только не в Волголаге, а в Вятлаге, на Урале…
Где же обещанные сказочные богатства и «счастье потомкам»? Вот выдержки из областных газет начала 90-х:
«Угличское и Рыбинское водохранилища положили начало превращению великой русской реки в цепь слабопроточных грязных отстойников. В результате в десятки раз снизилось самоочищение волжских вод, а плотины закрыли пути миграции осетровых рыб… За последующие годы число затопленных и подтопленных городов и поселков на Волге и ее притоках выросло до 96, и около 2500 сел и деревень прекратили свое существование из-за искусственных морей».
«Да, бороздят сегодня Рыбинское море огромные корабли, но особого приволья им нет, ибо треть моря составляет мелководье с глубиной менее 2 метров. Во много раз стало меньше рыбы, чем в любом естественном водоеме таких же размеров. Да и откуда ей быть, рыбе, если путь с низовьев Волги перекрыт плотинами, а море живет, подчиняясь ритму энергосистемы, и в угоду ему то и дело понижает уровень воды, обнажая нерестилища. А сама Рыбинская ГЭС? Она дает столько электроэнергии, что ее едва хватает для сравнительно небольшого города. Водохранилище, поглотив знаменитые мологские заливные луга и дубравы, продолжает наступление на сушу, подтачивая берега… Сама Волга являет собой сегодня практически антисанитарный водоем».
«Создав в главном кровеносном русле русской равнины тромбофлебит, мы неизбежно должны были получить кару Природы…»
«Чем аукнутся в недалеком будущем последствия грандиозного проекта, великого разлада с природой? Этого никто не знает, ибо нет серьезных исследований, прогнозов, а значит, и развитие огромного края планируется вслепую. Взять хотя бы сельское хозяйство, ставшее заложником у гигантского болота и той же величины холодильника «полезной» площадью более четырех с половиной тысяч квадратных километров».
Есть и другие мнения, считающие, что без Рыбинской ГЭС «этот край до сих пор находился бы во тьме».
«Конечно, электроэнергетическая мощность Рыбинской ГЭС несравнима с мощностью нескольких десятков ветряных и водяных мельниц, маслобоен и лесопилок Молого-Шекснинского междуречья, — можно возразить на это. — И все-таки ученые подсчитали мощности сотен тысяч экологически чистых двигателей того периода по всей стране с учетом оснащения их генераторами и пришли к выводу, что их мощность в три-четыре раза превысила бы мощность всего каскада волжских ГЭС».
Как тут не вспомнить знаменитое ленинское: «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны». Что такое Советская власть и что такое электрификация — о том молчат навечно забетонированные в плотинах и дамбах Рыбинской ГЭС останки узников Волголага.
«Но где же всё это было и когда? — восклицает автор очерка «День памяти Мологи» Ю.А. Нестеров. — Не во времена ли эпидемий чумы и холеры, не в древнем ли Вавилоне и не на строительстве ли египетских пирамид? Нет, шла середина XX века, и всё происходило у нас, в первой в мире социалистической стране…»
То, что исподволь ощущается в мологской трагедии, отец Павел сформулировал очень точно, назвав большевиков
Затопление Молоти отец Павел считал преступлением.
В начале 90-х годов, когда в Рыбинске в бывшей часовне Мологского Афанасьевского женского монастыря — единственном сохранившемся кусочке Мологской страны — решили организовать Музей Мологи, отец Павел оказал большую помощь сотрудникам музея. Батюшку привезли в Садовый переулок, где расположена часовня, и он, почти совсем уже слепой, показал, где находилась копия чудотворной Тихвинской иконы, как располагалось другое убранство, где были кельи для монахинь, какие хозяйственные постройки стояли во дворе — ведь он, будучи послушником Афанасьевской обители, частенько приезжал с сестрами в Рыбинск на базар, останавливаясь на монастырском подворье. Перечислил по памяти всех игумений Мологского Афанасьевского монастыря и подарил музею большую фотографию, где на фоне двухэтажного монастырского корпуса стоят все насельницы и насельники обители — год 1916–1917-й.
— А вот это, — показал пальцем батюшка в левый нижний угол фотографии, где среди других детей стоял маленький светлоголовый мальчуган в картузе и белой, подпоясанной ремешком, рубашке, — это я!
С каждым годом все больше мелеет Рыбинское море, все чаще выходит из воды древняя разрушенная Молога. Сначала бывшие мологжане, да и просто любопытные, отправлялись к месту упокоения города на лодках, желая «побродить» по его затопленным улицам. С открытием Мологского музея и созданием в Рыбинске «Землячества мологжан» экспедиции к Мологе приняли регулярный исследовательский характер. Участники экспедиций открыли даже сухопутную дорогу к затопленному городу — четырнадцать километров по суше от деревни Дуброво Некоузского района до Мологи.
В 1993 году вышел на короткое время из воды Мологский Афанасьевский монастырь — точнее то, что от него осталось… И сейчас, поздней осенью, когда пишутся эти строки, я узнала от участников последней октябрьской экспедиции, что древняя обитель святителей Афанасия и Кирилла вышла из воды во второй раз — лето 99-го было жарким… И хотя остались от древнего монастыря лишь обкатанные морем камни, кресты и витые чугунные решетки, кажется, вот-вот поплывет над печальным этим местом колокольный звон в память о сокровенном граде…
Взыскание — слово старославянское, от глагола «искать». Не просто Божьего града ищет человек — не сокрытого Китежа, не затопленной Мологи — ищет он пути спасения, взыскует самого Господа Бога. А посему — «если какой человек обещается истинно идти в него, а не ложно… и согласен многие скорби претерпеть и даже смертию умереть, знай, что спасет Бог такового, что каждый шаг его будет известен и записан ангелом.