Наталья Черменская – Мягкие навыки (soft skills) для детей: растим будущих лидеров (страница 11)

Подростки 11–13 лет переживают страхи и грусть с особой интенсивностью из-за гормональной перестройки и возросшей значимости социальных отношений. Потеря друга в этом возрасте – не «ерунда», а катастрофа, сопоставимая по субъективной тяжести с потерями взрослого мира. Это не преувеличение – это реальность подросткового восприятия, и относиться к ней нужно серьезно.

Подростки 14–16 лет сталкиваются с экзистенциальными страхами: будущее, выбор профессии, смысл жизни, – и с грустью, которая может принимать форму «ничего не хочется и непонятно зачем». Для этого возраста техники саморегуляции – необходимый, но недостаточный инструмент. Им нужен еще и разговор – настоящий, без поучений, на равных: «Да, иногда бывает так тяжело, что непонятно, зачем. Это пройдет – не потому что это неважно, а потому что ты найдешь новые опоры. А пока – я рядом».

К чему мы приходим.

Ребенок 5–7 лет, который вместо получаса рыданий от страха темноты может потрогать мамину руку на своем животе, сделать три вдоха и заснуть за десять минут, – это ребенок, который начал учиться самому важному: с трудным чувством можно справиться, и для этого не нужно ждать, пока оно пройдет «само».

Ребенок 8–10 лет, который перед выходом к доске мысленно заходит в свое «безопасное место», делает три глубоких вдоха и начинает отвечать – пусть не идеально, пусть с дрожью в голосе, но начинает, – это ребенок, который больше не парализован страхом. Он нашел способ действовать, несмотря на тревогу, и каждый такой опыт делает следующий раз чуть легче.

Подросток 11–13 лет, который позволяет себе грустить из-за потери друга и знает, что это нормально, – это человек, который не побежит заполнять пустоту первыми попавшимися отношениями и не заморозит свои чувства, притворяясь, что ему все равно. Он проживает боль – и выходит из нее, научившись чему-то о себе.

Подросток 14–16 лет, который в момент накатывающей тревоги перед экзаменом молча, незаметно для окружающих, проходит технику «5–4–3–2–1», возвращает себя в «здесь и сейчас» и открывает тетрадь, – это человек, у которого есть внутренний инструмент, не зависящий ни от кого. Ни от мамы, которая не всегда рядом, ни от друга, который может быть занят, ни от психолога, к которому запись через неделю. Этот инструмент – он сам, его дыхание, его тело, его способность вернуть себе опору. И это, пожалуй, одно из самых ценных умений, которое можно приобрести до восемнадцати лет.

Глава 6. Эмпатия: учимся замечать чувства других.

Обычная сцена в школьной столовой. Четвероклассники обедают, шум, смех, стук ложек. Никита рассказывает смешную историю – все хохочут. Все, кроме Данила, который сидит рядом и молча ковыряет котлету. Данил не смеется, потому что утром поссорился с мамой и у него до сих пор ком в горле. Но этого никто не замечает. Никита, воодушевленный успехом, толкает Данила локтем: «Че ты как вареный? Давай, ешь быстрее, пойдем играть!». Данил огрызается. Никита обижается. К концу дня они в ссоре, хотя ни один из них не хотел ничего плохого.

А теперь – та же столовая, тот же момент, но Никита другой. Он замечает, что Данил не смеется. Замечает опущенные плечи, взгляд в тарелку. Не обязательно понимает почему – но считывает: что-то не так. И вместо «че ты как вареный» говорит тихо: «Ты в порядке?». Может быть, Данил ответит. Может, скажет «да нормально» – но почувствует, что его заметили. Маленький момент, ничего героического. Но именно из таких моментов состоит то, что делает одного человека хорошим другом, а другого – просто одноклассником.

Эта способность – замечать, что чувствует другой, – называется эмпатией. Слово знакомое, почти затертое. Его часто используют как синоним «доброты» или «чуткости», но эмпатия – это не черта характера и не моральное качество. Это навык считывания: умение по мимике, позе, голосу, поведению другого человека понять его эмоциональное состояние. И как любой навык, он развивается – или не развивается – в зависимости от того, тренируют ли его.

Врожденное и приобретенное.

Эмпатия начинается с биологии. Уже новорожденные реагируют на плач другого младенца – начинают плакать сами. Это не осознанное сопереживание, а так называемое эмоциональное заражение: примитивный, автоматический механизм, который достался нам от предков и помогал выживать в группе. Полуторагодовалый ребенок, увидев, что мама расстроена, может принести ей свою любимую игрушку – не потому что понимает причину маминых чувств, а потому что чувствует ее состояние и делает единственное, что знает: делится тем, что утешает его самого.

Но от этого биологического фундамента до зрелой эмпатии – долгий путь. Эмоциональное заражение – это «поймать» чужое чувство. Эмпатия – это понять его, не растворившись в нем. Различие принципиальное: ребенок, который заражается чужой грустью и сам начинает рыдать, не может помочь – он сам нуждается в помощи. А ребенок, который видит грусть другого, понимает ее и при этом остается на ногах, – может протянуть руку. Вся работа с эмпатией – это движение от первого ко второму.

И здесь кроется одно из самых распространенных заблуждений. Многие взрослые считают, что эмпатия – это «встроенная опция»: либо ребенок чуткий от природы, либо нет. Девочки – эмпатичные, мальчики – не очень. Тихие дети – внимательны к другим, шумные – заняты собой. В реальности все сложнее. Базовая способность к эмпатии есть у подавляющего большинства детей, но она может быть развита, подавлена или искажена средой. Мальчик, которому с трех лет говорят «не реви, ты же мужик», учится не замечать не только свои чувства, но и чужие – потому что замечать больно, а выразить сочувствие «не по-мужски». Девочка, от которой требуют постоянно быть «хорошей» и заботиться о других, может развить гипертрофированную эмпатию – способность считывать чужие состояния в ущерб собственным, растворяясь в чужих переживаниях до полного истощения.

Из чего складывается «чтение» другого человека.

Эмпатия – не мистическое «чувствование». За ней стоят конкретные каналы информации, которые мозг обрабатывает, часто автоматически, но которые можно научиться замечать осознанно.

Мимика. Лицо – главный экран эмоций. Поднятые брови – удивление или страх. Сжатые губы – сдерживаемый гнев или напряжение. Опущенные уголки рта – грусть. Улыбка, которая не затрагивает глаза, – вежливость, но не радость. Дети 5–7 лет считывают базовые выражения лица интуитивно – это часть врожденного механизма. Но тонкости им недоступны: например, отличить натянутую улыбку от искренней пятилетний ребенок не может. К 8–10 годам эта способность развивается, и ребенок уже улавливает несоответствия: «Мама говорит, что все хорошо, но лицо у нее грустное». Подростки способны считывать микровыражения – мимолетные движения лица, длящиеся доли секунды, – но часто не доверяют своему считыванию или игнорируют его, потому что заняты собственными переживаниями.

Поза и жесты. Скрещенные руки, отвернутое тело, сгорбленные плечи, сжатые кулаки – все это говорит о состоянии человека, иногда громче слов. Ребенок, который вжался в угол дивана и обнял подушку, – не «просто сидит». Подросток, который на уроке закрыл лицо капюшоном и отвернулся к окну, – не «просто дурачится». Тело рассказывает историю, и научиться ее читать – значит получить доступ к информации, которую человек, может быть, не готов сообщить словами.

Интонация. Одно и то же слово «нормально» может означать десять разных вещей в зависимости от того, как оно произнесено. Тихое, с выдохом, – усталость или грусть. Резкое, отрывистое, – раздражение. Звонкое, быстрое, – действительно нормально. Дети учатся читать интонации раньше, чем слова: младенец реагирует на тон голоса задолго до того, как начинает понимать речь. Но с возрастом этот канал парадоксально притупляется – потому что мы все больше полагаемся на содержание сказанного и все меньше слушаем как это сказано. А в эпоху текстовых сообщений подростки и вовсе теряют практику: в переписке нет интонации, и «ладно» от друга может быть и согласием, и обидой, и равнодушием.

Как развивать эмпатию: не «учить быть добрым», а тренировать внимание.

Когда ребенок не замечает состояние другого – не потому что ему все равно, а потому что он не привык смотреть. Это самая частая ситуация, и она не означает, что ребенок «бесчувственный». Просто никто не обращал его внимание на то, что вокруг люди чувствуют разные вещи, – и это видно.

Упражнение «Что он чувствует?» (5–7 лет, дома, в повседневности). Это не отдельное занятие, а привычка. Гуляя с ребенком, обращать внимание на людей вокруг: «Посмотри на того дядю на скамейке. Как ты думаешь, ему весело или грустно? Почему ты так решил?». В магазине: «Видишь, тот малыш плачет? Как думаешь, что он чувствует?». Важно не давать «правильный ответ» – а слушать версию ребенка. Даже если версия фантастическая («Дядя грустный, потому что у него мороженое упало»), сам процесс предположения – это и есть тренировка эмпатии. Ребенок учится допускать, что у другого человека внутри что-то происходит. Для пятилетнего это уже огромный шаг.