Наталья Бутырская – Хроники новуса (страница 8)

— Мне! Только вы будете убирать ячмень с того конца поля. А то вдруг снопы перепутаем?

— Ишь какой маленький, а наглый! — прошипела одна, проходя мимо.

— Поглядим, кто больше зерна увезет, — сказала вторая.

Веридова сноха прошла молча, даже не взглянула на меня.

Я же вытер вспотевшую ладонь о портки и заново схватился за серп. Нельзя мне отдыхать! Не хочу отдавать свое!

И снова склонился над колосьями. Спина взвыла почти сразу, натертые мозоли кое-где прорвались и понемногу кровили, к серпу будто камень привесили, так он потяжелел. Где она, сила новуса? Я все еще мог поднять бревно или сильно ударить, но вот такая несложная с виду работа меня измотала. И думы… об урожае, о ноющей спине, трех бабах на той стороне поля, о замыслах старосты и неуёмной жадности Верида — они утомляли меня не меньше.

Я вновь вспомнил заветные слова. Сейчас они вроде бы и ни к чему, ведь ядер я не глотаю, да и на поле новусов не часто увидишь, но вдруг слова помогут? И я забормотал их себе под нос…

— Лиор! Лио-о-ор!

Филорин голос. Я распрямился, оглянулся на соседей и ахнул. Раньше они шли немного впереди меня, сейчас же остались далеко позади. И Мира со снопами сильно отстала! Ровные ряды срезанных колосьев на десятки шагов разделяли меня с моей помощницей.

— Прибереги силы! — крикнула тетка Филора. — А то завтра не встанешь!

Значит, слова нужны не только для ядра! Пока я говорил их, снова будто отошел от своего тела, но руки продолжали трудиться, причем получше, чем со мной. Ни одного промаха, ни одного лишнего движения! Да я даже дышал иначе: вдох — захват, взмах серпа, выдох — колосья ложатся в один пук.

Да, я чувствовал и усталость, и боль, но ничуть не больше, чем в полдень, а нынче солнце изрядно перевалило на запад.

— Ладно! — махнул я соседке.

Прошелся по уже срезанным колосьям, связал их в снопы, сложил в скирду и снова за серп.

В конце дня у меня еле-еле хватило сил, чтоб накормить скотину да подоить коров. Даже есть толком не хотелось. А на следующее утро пришлось встать еще до зари, чтобы успеть сделать всё по дому, и с рассветом пойти на поле.

В других семьях женщины нет-нет да и вернутся в дом, чтобы настряпать на всех работников и обиходить скотину. А у меня есть только я.

И я трудился изо всех сил. За четыре дня уборки ячменя я почернел, похудел и вымотался, как никогда. Вместо костей через кожу явственно чувствовались твердые и сухие жилы, тугие, как веревки, на животе проступили бугры, да и плечи чуть раздались вширь.

Другие жнецы тоже загорели дочерна и истощали, только по ним казалось, будто они не ели неделю: руки как прутики, щеки ввалились, да и ходили они нынче полусогнутыми.

Я один за эти дни успел сжать больше половины поля. С остальной части честно отсчитал по четыре снопа из каждых десяти и сложил их отдельно. Вскоре за ними приехал староста на телеге и увез как долю своих баб, так и долю Верида. Мои скирды остались на поле. До обмолота еще далеко, надо, чтобы колосья отлежались, просушились, а уж потом отвезти их на ток.

Через неделю пришла пора овса, за ним рожь. Страда! Наверное, потому эта пора так и зовется, что уж больно много страдать приходится. И я страдал! Если бы не заветные слова, наверняка бы слег и не успел убрать всё зерно. Пусть я отдал едва ли не четверть всего урожая, зато оставшегося мне хватит на всю зиму даже с учетом податей.

Едва всё закончилось, как к моему дому вновь подошел староста.

— Лиор, назавтра твой черед пасти стадо.

Я так удивился, что не нашелся со словами. Есть ведь обычай, что дома, где помер мужик или остались одни старики, за стадом не ходят!

— Твой черед еще на страду пришелся, но я тебя дергать не стал, всё ж таки ты один. Но и вовсе убрать твой дом не могу. Была б у тебя одна корова — другое дело. А за три коровы, будь добр, один день пасти все равно придется.

И ведь не сказать, что он совсем не прав. Кто будет держать три коровы, если дом неполон и нет того, кто накосит вдоволь сена, кто вычистит хлев, кто возьмет на себя главные тяготы?

— Ладно. Завтра пойду.

Выпросил у Харта кнут и с утра увел стадо.

Уже больше недели стояла жара. Это хорошо для уборки зерна, но дурно для пастбища: трава выгорела на солнце, и коровам ее не хватало. Потому я, как и другие пастухи, повел стадо вдоль ручья. Всё, что поблизости от деревни, уже было съедено, так что я гнал коров всё дальше и дальше, пока не увидел пышные зеленые луга. И впервые за долгое время я вволю отдохнул и отоспался.

Возвращался в деревню довольный. Ну а что? Не потерял ни одной коровы, вся скотина вволю наелась, вон вымя чуть ли не по земле волочат, сам я бодр и свеж, аж в голове прояснилось, пережил самую тяжкую пору, так что до дня Пробуждения всяко продержусь!

Коровы сами расходились по своим дворам, я неспешно шел за своими, и тут посередине деревни на меня налетела тетка Филора.

— Лиор, горе-то какое! Беда! Хорошо, что Мира вовремя углядела, иначе бы вовсе всё погорело, а так лишь сенник один да хлев немного занялся. Всей деревней тушили! Дом, кладовая, курятник — всё уцелело. А вот сенник…

Я бросился бежать к дому.

Там на краю, где прежде стоял сенник, доверху забитый душистым сеном, накошенным еще отчимом, зияла черная дыра. А это значит, что мои коровы не проживут эту зиму. Ни одна!

Глава 7

Я стоял перед пепелищем и молчал.

Ведь как я думал? Что староста напирал на сговор и обручение, угрожая тем, что не пришлет подмогу на поля. Зерно я всё убрал, значит, больше меня уже ничем не запугать. Ну, разве что отправить на день стадо пасти! А тут вон оно как обернулось…

Сейчас спалили сенник, а что потом сожгут? Хлев? Кладовую? Дом? Или того хуже, скирды с зерном? В них ведь и годовая подать, и еда на всю зиму, и семена на посев, и корм… В них моя жизнь!

— Тяжко одному, тяжко! Некому присмотреть за хозяйством, — проскрипел за спиной староста. — Жара вон какая стоит! Одна искра — сразу займётся. Хорошо, успели остальное подворье отстоять, иначе б вообще без всего остался.

Я боялся головы поворотить. Не знал, то ли брошусь старосте харю чистить, то ли постыдно разревусь. И сказать ничего не мог. Так и стоял, пока старик не ушел.

Как быть? Что делать? Я видел лишь два пути. Первый — сдаться: согласиться на сговор, протянуть как-нибудь до дня Пробуждения, а потом уйти. Второй — назло старосте самому сжечь всё подчистую: скирды, дом, коров. Если не мне, то и никому пусть не достанется!

Замычали коровы, требуя подоя. Они не хотели заходить в хлев — оттуда сильно тянуло гарью. Я встряхнулся. Не сегодня же будут жечь! Сначала надо дела закончить, а уж потом… Так что я отбросил думы и принялся хлопотать по хозяйству.

Вечером, ложась спать, я понял, что нет мне места в деревне. Как ни крути, надо отсюда уходить. Я ведь так и собирался, просто боялся, всё придумывал отговорки: страда, зима, скотина, но не для того я глотал ядро, не для того чуть не помер в собственном доме! Нечего новусу делать в деревне! У меня ведь и деньги есть, аж два кошеля! Только я никак не мог до конца уразуметь, что маленькие медные и серебряные кругляши чего-то стоят. Для крестьянина богатство не в монетах, а в земле, в скотине, в переполненной кладовой. Коли всё это есть, значит, не помрешь зимой, выдюжишь еще один год, а коли нет, так и монеты не помогут.

Я ведь всю жизнь здесь прожил. Как будет в ином месте? Какие люди? Где ночевать, где столоваться? Как на хлеб зарабатывать, если не растить его самому? Боязно!

На другой день я пошел к соседям и рассказал, чего хочет от меня староста и почему сгорел сенник. Тетка Филора ахала, дядька Харт молчал, хмурился, а в конце спросил, зачем я всё это им говорю.

— Не хочу я добро, отчимом и матерью нажитое, просто так отдавать старосте и Вериду. Давайте, я с вашей Мирой сговорюсь на свадьбу! Чтобы не Верид и не старик Сарен забрали мое хозяйство, а ты, дядь Харт.

— Нам твоего не надобно, — тут же отказалась тетка Филора. — Да и рано Мире о замужестве думать!

— Погодь, — оборвал ее муж. — А сам что думаешь делать?

— Уйду, иначе они меня в покое не оставят. Пожгут что-нибудь еще. К дню Пробуждения вернусь, а там видно будет.

— Хочешь, чтобы мы за твоим добром присмотрели? Не боишься, что заберу и потом возвращать не стану?

— Как надумаешь, так и делай! — улыбнулся я. — Хоть как приданое за Мирой отдавай.

— Ты, Лиор, его не слушай, — вмешалась тетка Филора. — Мы за всем присмотрим, а как надумаешь вернуться, так обратно всё и получишь.

— Я хотел до ярмарки протянуть, но видать, не судьба. Так что, дядь Харт, можешь хоть всё распродать, только не старосте и не Вериду.

— Рыжую корову оставим, — снова влезла Филора. — Я давно на нее засматриваюсь. Такая хорошая корова! Молока много дает, покладистая…

— Уймись уже. Тут мужской разговор! — прикрикнул на нее дядька Харт. — А как потом тебе монеты передать? Поди, у тебя одного ячменя на две серебрушки. Немалые деньги!

— Прибереги до дня Пробуждения. А если не приду, делай с ними, что хочешь.

К вечеру полдеревни знало, что я сговорился с Мирой, дочкой Харта, мол, увидел во время страды, какая она добрая и работящая, а обручимся мы, когда невеста войдет в пору. Многие пожалели Миру, ведь ей после замужества придется трудиться поболее, чем другим, ведь у мужа ейного нет ни родителей, ни братьев-сестер, всё самой надобно делать. Но были и такие, которые наоборот Мире позавидовали: сама в доме хозяйка, никто не будет ворчать, осуждать и указывать, а когда дети в возраст войдут, так она будет распоряжаться сыновьями и снохами.