Наталья Бутырская – Хроники новуса (страница 20)
И снова меня обдурили. Снова! Неужто я глупее умалишенной старухи? Почему всякий хочет меня обмануть? Почему отчим жил в деревне спокойно, и никто не зарился на его добро, а стоило ему помереть, так слетелось воронье? Почему, едва я вошел в город, меня обокрали? Я же не прошу милостыню, и подачки мне не нужны. Я не чураюсь работы и грязи. Довольно лишь честного отношения. Поработал — получил плату. Заплатил за кров — спокойно спишь. Разве это так трудно?
Три шага…
Хранители корней говорят, что древо Сфирры справедливо. Кто изрядно трудится, тому всегда воздастся. На бесплодной почве не растет пшеница. Мол, все наши усилия, страдания и труды не проходят бесследно, мы засеиваем поля и получаем урожай, мы работаем и получаем плату. Всякий наш поступок, дурной он или хороший, принесет свои плоды. Из семечка яблони не прорастет дуб, так и из дурных дел не прорастет что-то доброе. Всяк получит свое воздаяние.
Я ходил кругами, пока не устал. Никто не пришел меня проведать или спросить, правда ли я сотворил что-то плохое. Никто не давал ни воды, ни хлеба. Я сам не заметил, как уснул. Проснулся от холода и снова начал ходить.
Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я услыхал бряцание ключей. Дверь распахнулась, и тюремщик велел выходить. Я не обрадовался его появлению, а испугался. Вдруг меня будут расспрашивать под пытками? Но тюремщик даже не стал вязать руки, а лишь подтолкнул к лестнице, ведущей наверх. Наверх — это же хорошо? Может, они разобрались и решили меня выпустить? Я не знал, кто эти они, но ведь наверняка существуют люди, которые должны этим заниматься? Кто-то же выслушивает всякие наветы и проверяет, правдивы ли они?
Вскоре меня и впрямь вывели на улицу. Я сощурился, толком ничего не видя из-за яркого солнечного света, ослепившего меня, но тут же получил удар в спину. Видать, они хотели, чтоб я шел дальше. И я шел, протирая глаза и пытаясь разглядеть хоть что-то.
Знакомые улицы… Вон и площадь. Видать, нынче ярмарочный день, столько людей вокруг! Кричат лотошники, расхваливая свой товар. Смеются над забавным карликом дети. А вон и помост с двумя стражниками. Я вытер набежавшие от солнца слезы и четко увидел, где я. На Веселой площади! Там, где наказывают преступников, где рубят уши воришкам и вешают убийц.
Я остановился. И снова меня сильно толкнули в спину.
— Иди давай!
Меня привели к самому помосту и заставили подняться. Я оглянулся. Вокруг столько незнакомых лиц! И все смотрят на меня с любопытством. Сердце мое колотилось быстро-быстро. Что же со мной будет? За что меня сюда?
Мужчина в строгом одеянии развернул свиток бумаги и громко сказал:
— По решению суда города Сентимор некий Лиор из простого люда признан виновным в совершении множества дурных деяний. А именно…
Глава 16
— По решению суда города Сентимор некий Лиор из простого люда признан виновным в совершении множества дурных деяний. А именно: Лиор со сладострастными намерениями и злым умыслом посягнул на почтенную вдову по имени Бриэль, преследуя ее целомудрие. Невзирая на доброту вышеупомянутой вдовы, что приютила его, он также возжаждал ее богатств и намеревался обокрасть ее дом. Да ужаснутся все, кто слышит, что сей преступник самовольно выдал себя за золотаря без должного разрешения и принадлежности к таковому цеху. Лиор презирает священные правила ремесленников, потому оскверняет труд честных мастеровых! А еще Лиор, коварный в своей сущности, учинил злонамеренное колдовство, приманив крыс к складу с шерстью, чем учинил немалый ущерб. Исходя из всего вышесказанного, суд города Сентимор нашел Лиора виновным во всех трех преступлениях, за что приговорил его к пятидесяти плетям. Приговор будет приведен к исполнению немедленно!
— Нет! Это неправда! — закричал я. — Они лгут!
Но стражники уже схватили меня и поволокли к столбу, там ловко обвязали запястья веревкой, которая удерживала меня на месте и не давала упасть.
— Это ложь! Я не виновен! Нет! Я не хочу!
Я попытался вывернуться, чтоб посмотреть на палача, но путы были слишком коротки. Глянул вокруг и увидел лишь довольные лица горожан. Им было весело! Для них я всего лишь развлечение вроде ряженого карлика. Лишь несколько испуганных юных девиц, но и те не сводили с меня любопытных взглядов.
Я дергался, пытаясь вырваться. Мои члены сводило от ужаса в ожидании первого удара. Как это будет? Насколько больно? Нет! Не хочу! Я же не виноват! Почему они не начинают? Почему так тянут? Может, сейчас кто-то придет и скажет, что это ошибка? Есть же бургомистр! Он же, наверное, умный! Бывают же помилования!
Вдруг я увидел знакомца неподалеку от помоста. Он смотрел на меня с жалостью, потом кивнул, отвернулся и ушел. Воробей.
Тут на меня обрушился первый удар. На миг показалось, что это совсем и не больно, но едва плеть оторвалась от меня, как спину ожгло нестерпимым жаром. Чудилось, что там, позади, не узенький кровавый след, а огромная рана от затылка до поясницы. Словно с меня содрали всю кожу! Второй удар был еще больнее, как будто по открытому мясу. Я завопил во весь голос, и люди вокруг отозвались восторженными криками.
— Три! — донесся до меня чей-то холодный голос.
Новый удар. Он проломил мои кости и добрался до самого нутра. Я обмяк, повиснув на веревке.
— Четыре!
Сердце колотилось так быстро, словно хотело выскочить из терзаемого тела. Я всё еще вопил, но воздуха не хватало. Дышать больно! Я с трудом протолкнул глоток воздуха внутрь себя, но следующий удар выбил его из моей груди.
— Море ка…
Удар! Я выгнулся от боли и забыл напрочь всё слова на свете.
Миг меж падениями плети. Он настолько краток и потому бесценен. Я снова ухватился за заветные слова, пока мой разум не помутился.
— Море камней и…
Удар. Нет ничего, кроме боли. Есть только она!
— Семь!
Я стискиваю зубы до скрежета и хруста. Надо вспомнить слова, иначе…
Удар.
Вот бы провалиться в беспамятство! Я с размаху бьюсь лбом о столб, но увы…
— Восемь!
Плеть хлещет уже не по коже или мясу, она полосует меня на куски, раздирает внутренности и рвет саму душу.
— Море камней и…
Палач почему-то медлит с новым ударом, и я судорожно вспоминаю все отчимовы слова, держусь за них так крепко, как только могу.
— Девять!
Но я уже выскользнул из собственного тела. Теперь я видел, как палач медленно заносит плеть и как резко опускает, как ее кончик обвивает меня и впивается в бок, раздирая его в клочья, как разлетаются брызги моей крови, а люди внизу промакивают в ней обрывки ткани, как судорожно дергается мое тело при ударе, как натягивается впившаяся в запястья веревка, сдирая кожу. Удары следуют один за другим, размеренно, неотвратимо и страшно. Я же не выживу! Никто не выдержит столько! Значит, меня приговорили не к плетям, а к смерти.
Вокруг толпились люди: мужчины, женщины, дети, и все смотрели на то, как я умирал. Им было весело! Всякий раз, когда плеть вырывала кусок моей плоти, они радостно кричали. Каков умелец этот палач! Как ловко он управляется с хлыстом! Захочет — едва погладит кожу, а захочет — располосует надвое. И кому какое дело до страданий жертвы? Он же преступник! Все слышали приговор.
— Пятьдесят, — сказал один из стражников.
Последний удар опустился на изорванные в мясо плечи. Палач устало опустил плеть, покрутил измученной рукой, вытер пот и брызги крови с лица. Его тяжелый труд окончен, и теперь он может пойти домой, чтобы поесть и отдохнуть.
К помосту начали стекаться люди. Они все хотели заполучить кровь казненного, я тоже слыхал, будто она помогает от кожных хворей. Ведь все же хотят, чтобы их лица были гладкими и чистыми. Когда с досок всю кровь стерли, кто-то закричал, чтоб меня отвязали и дали собрать кровь прямо с тела. Стражник поднял копье и сказал, что так делать нельзя. Преступник должен провисеть до заката, и лишь потом его отвяжут. Если бы у меня тут были родичи, они могли бы сунуть мзду стражникам и забрать тело сразу после порки. Так часто делалось. Но я был один.
Понемногу толпа расходилась. Чего глазеть на неподвижное истерзанное тело? Только мальчишки кружили рядом, подбегали к помосту вплотную и пытались угадать, мертв я или жив.
— Да сдох он! Вон, даже не дергается! И глаза закрыты! — утверждал один.
— И что, глаза закрыты? — не соглашался второй. — Ты когда спишь, тоже с закрытыми глазами!
— Угу! Когда меня отец порет, я потом всю ночь уснуть не могу. А он взял и уснул.
— Так дышит же! Вон, видно, что дышит.
— Помер! Помер! А ты дурак!
— Сам слеподырый межеумок!
Запекшиеся потеки крови выглядели так, словно мне на спину накинули темно-красный короткий плащ. И выглядело это совсем не страшно. Попросту не верилось, что это плоть живого человека.
Я не хотел возвращаться туда. Я сбежал еще на десятом ударе, и каково там сейчас, после пятидесяти, знать не хотелось. Но вернуться надо. Почему-то я чувствовал, что связь души с телом истончается с каждым мигом и вскоре исчезнет вовсе. Тогда я и умру.
Вдох. И мучительная боль пронизала меня с головы до ног. Я выгнулся дугой в беззвучном крике! Горло охрипло от криков и могло лишь едва слышно сипеть.
— Я ж говорил! Живой он!
Хотелось убить себя, чтобы больше не чувствовать этой боли. Или снова сбежать из тела. Пусть оно уже подохнет. Зачем растягивать страдания? Я начал было говорить заветные слова, но остановился.