Наталья Бутырская – Граничный Орден. Стрела или Молот (страница 23)

— Вы уж, Карницкий, к вечеру отписку сделайте по всей форме. Мне запрос нужно закрыть.

Адриан удивленно глянул на чернильника. Неужто он и впрямь принял запрос от дурака, который каждые две недели приходит? Тот лишь развел руками. Работа, мол, такая.

Когда Адриан вошел в колчанную, другой Стрела с питомцем встретили его радостно, похлопали по плечу и поздравили с прохождением испытания Глуздой.

— Ты еще скоро обернулся, — сказал Жданко. — Пусть не самый быстрый, но и не как Заяц.

— А что Заяц? — хмуро спросил Адриан.

— О, он день потратил, выясняя, вправду там был чужак или нет. И еще день гонялся за Глуздой, чтоб поколотить.

— Мне Заяц ничего такого не рассказывал, — немного повеселел Карницкий.

— Ну а кто ж такое будет оглашать? И ты тоже молчи. Через Глузду сразу видно, выйдет из питомца толк или нет. Вот ты как понял про чужака?

— Поговорил просто. Он в лавке скобяной служит, так я его по товару поспрашивал, потом про город. А чего не отвадили Глузду-то? Всё Старополье над нами смеется.

Неожиданно ответил Марчук, не отрываясь от своей рукописи:

— Пусть. Народ хоть и смеется, зато подмечает, что Орден никого на смех поднимать не будет, выслушает всякого, хоть оборванного, хоть малахольного, хоть подлого звания. А значит, коли почудится что, можно пойти к ним, не боясь, что прогонят.

Остаток дня Карницкий работал над отпиской, с трудом подбирая слова, чтоб потом чернильники не засмеяли. А вечером к Адриану в комнату пришли сразу три Стрелы: Марчук, Болиголова по прозванию Хромой и Жданко, и торжественно вручили огромный гвоздь с черной лентой.

— Это тебе напоминание о пройденном испытании Глуздой! Держи его на виду, — торжественно сказал Жданко.

Марчук ничего не стал говорить, просто хлопнул Карницкого по плечу и ушел в свою комнату.

Утром, когда Карницкий проснулся, первым, на что упал его взор, оказался тот самый гвоздь, подвешенный за ленточку на крючок, вбитый в стену.

И Адриан вдруг понял смысл этого подарка. В жизни Стрелы, скорее всего, не так часто выпадают страшные события, во время которых нужно рисковать собой и спасать чьи-то жизни. Гораздо больше рутины со всякими купчихами, глуздами и даже женями сомовыми. Не стоит гордиться, если ты спас деревню, и нечего стыдиться, если ты всего лишь допросил приказчика в скобяной лавке. Ты всего лишь выполняешь свою работу, стоишь на защите границы между мирами.

Недаром же Глузду натравили на Карницкого сразу после Хлюстовки. А Млад Заяц прошел через него раньше, скорее всего, после первого убийства, которым он так хвастался. Всё-таки Граничный Орден очень серьезно относится к выучке своих людей!

Со вновь обретенной уверенностью Карницкий спустился в колчанную, подождал, пока Марчук разложит свои бумаги, и спросил, почему Глузда был именно сейчас, а не раньше или позже.

— Да всё никак не совпадало, — буркнул Аверий. — То мы в отъезде, то Глузда не приходил. Как совпало, так сразу и послали.

Карницкий переварил услышанное, скрежетнул зубами и задал еще один вопрос, на правах человека, что прошел испытание:

— А что вы пишете?

Аверий поднял голову и уже хотел что-то сказать, как в колчанную ворвался командор Старопольского отделения.

— Марчук, Карницкий, есть дело для вас. За мной.

Молчан привел их в свой кабинет, усадил на софу, сам устроился в креслах и замолчал. Адриан смотрел то на Марчука, то на Молчана, ожидая подробностей задания.

Что там на этот раз? Вымершая деревня? Отряд попаданцев с пушками? Маг, повелевающий громами и молниями? Тайные сведения о том, что царя подменили чужаком?

Командор прокашлялся.

— Знаю, что сейчас вы вторые, и черед идти Жданко с его питомцем, но я решил отправить вас. И не из-за тебя, Аверий, а из-за твоего младшего. Дело там деликатное. Ты уж помягче как-то. Пусть лучше младший политесы разводит, а ты ходи, смотри, слушай.

Карницкому стало не по себе. Что ж там за дело такое?

— Донос пришел. Надо проверить дом графа Порываева. Говорят, чужак там.

Новый мир и жених впридачу

Дикий визг и скрежет! Перепуганное лицо водителя. Глухой удар. Всплеск невыносимой боли.

Я подскочила, захлебываясь слезами, и обхватила руками грудь. Только что я слышала, как ломались мои ребра под колесами грузовика.

Жива?

Но как? Неужто мне это приснилось? И боль, и страх, и ужас — всё было лишь сном?

С трудом успокоив дыхание и утерев слезы, я обнаружила, что лежу в незнакомом месте. Узкая небольшая кровать с плотным балдахином, мягчайшие перины и горы подушек вокруг. Романтичная обстановка! Я немного отодвинула полог и обнаружила, что балдахин висит тут, скорее всего, не ради красоты или атмосферы, а с сугубо практической целью — не допустить до тела комаров. Через щель сразу же проникли и мерзкие насекомые, и прохладный воздух, и капелька света.

Сквозь ту же щель я не могла рассмотреть комнату или палату целиком, видела лишь узенькую полоску света, выглядывающую из-за тяжелой занавеси на окне, массивные деревянные балки на низком потолке и изрядно потертый коврик возле кровати.

Где я?

В другой части комнаты, всё ещё скрытой за балдахином, скрипнула дверь, послышались легкие шаги. Балдахин отдернулся, и я увидела девушку в длинном закрытом платье из светлой ткани, поверх него она надела еще и сероватый передник.

— Барышня, вы проснулись?

Она едва не выронила таз с водой и полотенцем. Осторожно поставила его на столик возле кровати, всплеснула руками.

— Радость-то какая! Пойду барыне обскажу! Вот счастье-то!

И умчалась, чудом не запутавшись в длинных юбках.

Что же это? Может, после аварии я впала в кому, провалялась тридцать лет и сейчас вдруг очнулась в доме престарелых для богачей? Хотя откуда в нашей семье взяться богачам, даже через тридцать лет? На всякий случай я вытянула руки перед собой и взглянула на пальцы. Нет, кожа молодая, ухоженная, ногти, правда, обстрижены очень коротко, и кутикулами тут явно никогда не занимались. Вон какие толстые! А у меня был свежий маникюр, ноготочек к ноготочку, нежно-сиреневый, под цвет новой сумочки. Как раз из салона я и возвращалась домой, когда меня…

Пора вставать!

Я выпуталась из-под одеял, моментально запутавшись в длинной белой сорочке. У нее даже рукава были длинными. Как саван, честное слово. Потрогала голову. Ну, так и есть — чепчик. Белый, хрусткий, с оборочками. Наверное, я всё же старуха! Да еще и в маразме. А это всего лишь временное просветление. Хотя можно ли назвать это просветлением, если я вижу всякую дичь?

Спустила ноги на коврик, встала и едва не упала. Ножки-то совсем ослабли за время комы. Держась руками за кровать, я обошла кругом и приблизилась к столику, где лежало небольшое зеркальце с ручкой. В нем я увидела совсем юное незнакомое лицо девушки. Впалые щеки, огромные блестящие глаза, светло-русые волосы, выбивающиеся из-под чепчика, — красавица! Но не я. Не мое лицо. И возраст тоже не мой, я-то лет на десять старше.

— Любавушка моя! Доченька!

В комнату ворвалась пожилая женщина, обняла меня, прижала к себе.

— А говорили, что не встанешь! Ох уж эти лекари, чему их только в Белоцарске учат? Не зря я всю ночь на коленях перед Марьей-Заступницей стояла, всю ночь за тебя молила! Оляна, чего встала? Подай умыться!

Теперь я увидела и темные круги вокруг глаз этой женщины, и горестные морщины возле рта, и иссохшие губы. И так мне жалко ее стало, что я вдруг расплакалась.

— Любавушка, дитятко! Болит где? Ты ложись, ложись обратно. Олянка тебе молочка принесет. Будешь молочко? Полежи пока, отдохни. Рано тебе вставать!

Я послушно улеглась на кровать, погрузившись в перину, точно в трясину, и задумалась, что же тут произошло. Пусть не кома, но какая-то болезнь точно была. Если бы я вообще ничего не помнила, то решила бы, что у меня амнезия, но я помню! Помню своих родителей: отец всю жизнь работал водителем автобуса и умер от инфаркта десять лет назад, мама — заведующая магазином; помню школу, институт; помню родную и ненавистную бухгалтерию. И грузовик тот я тоже помню. Выходит, что моя душа почему-то перенеслась в тело этой несчастной девушки, а она, значит, умерла от неведомой болезни.

Это и пугало, и радовало одновременно. Радовало то, что я еще поживу, пусть в неведомом месте и в неведомые времена. Радовало, что я не проснулась в коровнике с младенцем, повисшем на груди, или в борделе под стариком. Пугало то, что я совершенно ничего не знала: ни кто я теперь, ни где я, ни как мне следует себя вести. Буду все валить на потерю памяти после болезни! Если в книгах и сериалах это работает, почему бы и тут не сработать?

По обстановке, нарядам и именам это место походило на средневековую Россию. Наверное, уже после Петра, но до революции.

Вернулась Оляна с чашкой молока, я с трудом приняла сидячее положение, взяла чашку и увидела самое мерзкое, что есть в мире, — молочную пенку. Осторожно — пальчиком — я отодвинула ее к стенке, содрогаясь от отвращения, так же осторожно выпила молоко, всё время следя, чтоб пенка не оторвалась и не коснулась моих губ.

— Оляна, а где тут, — я немного посомневалась, стоит ли спрашивать, но я ж вроде как без памяти, — где тут отхожее место?

Девушка посмотрела на меня с легким испугом.

— Так под постелью. Горшок ваш под постелью. Он чистый, я мыла.