Наталья Бульба – Целительница. Выбор (страница 60)

Людмила Викторовна за моими действиями наблюдала спокойно. И когда я вновь откинулась назад, признав, что на подвиги пока не способна, лишь кивнула, вроде как соглашаясь… да, не способна.

Но вот поворочаться, устраиваясь удобнее, у меня получилось. Да и заколотившееся от нагрузки сердце успокоилось быстро, снова забившись ровно.

А Людмила Викторовна словно именно этого и ждала, продолжила рассказ, как только я угомонилась:

- Валерка за это время изменился. Он вырос, вытянулся, перестал быть похожим на меня, и проявил черты лица Данилы. У него четче выразился характер, самыми яркими проявлениями которого стали упертость и самостоятельность. Единственное, что в нем осталось прежним - тяга к приключениям, которые он находил, казалось, на ровном месте. То спрыгнет с крыши веранды и отобьет ноги, то в имении Трубецких, куда ездили отдыхать почти каждое лето, вздумает переплыть речку и едва не утонет, не рассчитав сил. То решит приручить соседского пса – крупного волкодава, и вернется домой покусанным.

- Весело у вас было, - аккуратно, чтобы не спугнуть ее откровений, произнесла я.

А сама вспомнила свое детство.

И ведь вроде не была откровенной шкодой – все-таки не мальчишка, но и до пай-девочки не дотягивала. Постоянно какие-то царапины, ссадины, потерянные туфельки, порванные платьица…

Да и потом, когда за мое воспитание взялись Реваз с Андреем, все равно что-то происходило. И тоже прыгала… с крыши сарая в сугроб. На спор, от кого ямка будет больше. И по деревьям лазила. И в небольшом болотце ловила лягушек, которых потом подкидывала в туесок со сметаной, чтобы посмотреть, как они будут взбивать ее в масло. И привязывала деревенским псам к хвостам пустые консервные банки, за что оказалась бита хворостиной…

Но вряд ли Людмила Викторовна рассказывала о детстве старшего сына, чтобы вызвать у меня сожаление о собственных проказах. Тем более что взгляд у нее становился с каждой минутой все более потерянным. Как если бы ноша вышла не по силам.

- Валерке было лет десять, - опровергая возникшее у меня впечатление, твердо продолжила она, - когда он решил заделаться крутым охотником. Без спроса взял у отца охотничье ружье и ранним утром ушел в лес. Там заблудился, угодил в волчью яму. Упал неудачно – кол, войдя со спину, насквозь пробил грудную клетку.

Я закрыла глаза, чувствуя, как от ужаса сжимает горло. Ребенок, десять лет…

Валера – их старший сын, ныне полковой лекарь, служивший в Самаре.

Это должно было сделать рассказ менее драматичным – тогда точно все закончилось благополучно, но Андрей своим появлением выбил меня из пустоты, заставив не просто чувствовать себя живой, но и вновь ощущать переживания других.

И хотя внешне Людмила Викторовна оставалось невозмутимой, я не упустила, насколько тревожными были эти воспоминания.

- Его уход заметил садовник Трубецких. Сначала сомневался, рассказывать о пацане или не стоит будить господ, но все-таки решился. Передал все охране, те уже доложили нам. Трофим Иванович приказал поднять егерей и пустить по следу собак. Когда мы добрались до волчьей ямы, Валерка едва дышал. Данила сразу приказал сбросить веревки, чтобы оказать помощь прямо там, а я… - Она тяжело вздохнула, прикусив губу, посмотрела куда-то в потолок. – А я растерялась. Тело стало деревянным. Глаза ничего не видели от слез. Пульс зашкаливал. – Людмила Викторовна поморщилась, но на меня посмотрела, как-то легко и ловко избавившись от эмоций. - Тогда Данила ударил меня в первый и последний раз в нашей жизни. Ударил по щеке. Больно, обидно, до звона в голове, но это помогло избавиться от оторопи и помочь мужу спасти сына. Пить хочешь? – резко перескочила она.

Я – кивнула.

Пока она открывала термос и наливала воду в стакан, вновь переживала ее рассказ, словно находилась там сама.

Густой лес. Плотный, насыщенный запахами трав воздух. Солнечный свет, ниточками пробившийся сквозь листву. Лай собак, выполнивших свою задачу. И яма с кольями, в которую осыпались прикрывавшие ее ветки. Мальчишка, из груди которого торчала окровавленная заостренная палка… И суета людей, которые хотели, но не знали, чем помочь. И только Данила Евгеньевич был собран и уверен в том, то делает.

Не просто образец для подражания – живой человек, которого я видела разным. Но который отстранялся от всего, когда требовалось действовать.

И Людмила Викторовна подтвердила то, что сформировалось не только словами, но и цельным, уравновешенным образом:

- Лекарь, - наклонившись, помогла она мне приподняться и только после этого подала стакан, - как и классический медик, себе не принадлежит. Он принадлежит больным, которые ждут от него помощи.

Я кивнула – поняла, о чем она говорила, сделала глоток. Еще один.

Было стыдно – про мальчика, которого курировала, впадая в истерику, я даже не вспомнила. Об остальных пострадавших, для которых капельки и капелюшечки должны были стать гарантией нормальной жизни, тоже.

Но это я понимала сейчас. А вот тогда…

Я поморщилась – боль от разорвавшейся связи была жива до сих пор, отодвинула стакан от лица и посмотрела на Людмилу Викторовну, надеясь, что она поймет все, что я хотела, но не могла произнести.

На этот раз в своих ожиданиях не ошиблась.

Забрав еще наполовину полный стакан, Людмила Викторовна опустила меня на подушку, выпрямилась, но не отошла. Так и стояла, глядя на меня сверху вниз.

Потом вздохнула – как если бы разговаривала сама с собой и была вынуждена согласиться с той своей частью, что выступала оппонентом. Поставив стакан рядом с термосом, вернулась, присела напротив.

- Вот что я тебе скажу, Саша. Жизненный опыт потому и называется жизненным, что получить его теоретически невозможно. Сколько бы ни говорили, что целитель никогда и ни при каких обстоятельствах не должен терять самообладания, пока ты сам не окажешься в ситуации, когда от того, сможешь ли справиться с эмоциями или нет, зависит чья-то жизнь, не примешь этого, примерив к самому себе, все это так и останется только словами. Так что все произошедшее – урок. Тяжелый, болезненный, но всего лишь урок. И я уверена, что сделав правильные выводы, ты станешь только сильнее. И как человек, и как целительница.

Мне были приятны ее слова – в них не было обвинения, лишь поддержка, в которой я нуждалась, но дух противоречия не позволил оставить все так, как есть.

- А если у тебя умер кто-то? Или умирает? Или находится в беде? – спросила я, не желая даже представлять подобные ситуации.

Людмила Викторовна, выслушала. Улыбнувшись – мне в ее улыбке показалось что-то задорное, словно она ничего другого и не ожидала, покивала. Потом поднялась, поправила жилет. И, взглянув на часы, направилась к выходу. Взявшись за ручку, остановилась:

- Сейчас подойдет Анна. Она принесет судно, оботрет тебя и покормит.

- Я сама! – приподнялась я, не собираясь быть для кого-то обузой. Но была вынуждена вновь упасть на подушку.

Я не хотела, но на глазах выступили слезы, намекая, что несмотря ни на что, своим эмоциям я все еще не хозяин.

И от этого было грустно. И обидно… немного.

Очень хотелось разреветься. Разрыдаться навзрыд, выплескивая из себя все, что накопилось в душе. А еще лучше, вцепиться в кого-нибудь, чувствуя, что в эту минуту ты не одна.

- Я не хотела этого говорить, но придется, чтобы хоть немного тебя успокоить, - слегка отрезвил меня голос Людмилы Викторовны, - но этот откат должен быть произойти рано или поздно. В твоем случае это произошло позже, чем ожидалось, исходя из обстоятельств, но раньше, чем хотелось бы по возрасту. – Она открыла дверь, но не вышла, вновь посмотрела на меня – А что касается твоих вопросов, то исключений не бывает. Если хочешь, чтобы кто-то так же, не задумываясь, в нужный момент помог твоим близким, ты и сам должен в первую очередь думать о тех, кто нуждается в тебе здесь и сейчас.

Она вышла, мягко прикрыв за собой дверь.

А я осталась… Нет, не успокоенная, просто другая. То ли немного повзрослевшая, то ли… всего лишь осознавшая, чем отличается ответственность от Ответственности.

***

Эту ночь он спал. Первый раз часа три. И потом еще два.

Прошлую ночь – тоже. Те же пять часов, только без перерыва. И это можно было бы назвать счастьем…

Впрочем, ему для счастья, тем более полного, было достаточно того, что вся эта история заканчивалась. Если не сегодня, то завтра – точно.

- Людмила Викторовна… - негромко позвал он, заметив, как целительница вышла из модуля.

Кирилл и Петр Орловы вместе с Анной Филоненко покинули госпиталь полчаса назад. Владимир Орлов, заходивший, по-видимому, попрощаться, пятнадцать минут спустя.

А вот Соколова чуть задержалась. Зная ее характер, скорее всего, давала последние указания относительно своих пациентов.

Такое отношение к работе Андрею импонировало. Сам был таким, ценил это и в других.

А еще ему очень понравились сказанное Людмилой Викторовной: «…Лекарь, как и классический медик, себе не принадлежит. Он принадлежит больным, которым требуется его помощь…»

Для этого мира было бы лучше, распространись подобный принцип на всех. От дворника или сантехника до тех, кто принимал стратегические решения.

К сожалению, это было сродни сказке, но…

С чего-то или кого-то надо было начинать. Он, как и его друзья, когда-то решили начать с себя. Так и действовали… не принадлежа себе.