Наталья Бульба – Дорога к себе. Ступить за грань (страница 21)
Задуматься о том, что могу и ошибаться, я тоже не успела:
— Вам ведь известна судьба ваших предшественниц?
— Если вы об истреблении кайри, продолжавшееся на протяжении многих веков, то — да, — ровно ответила я, вновь поймав себя на том, что разговор с акрекатором заставил меня переступить некую грань, которая делила меня и… их. Заставил увидеть то, что было уже знакомо, пусть немного, но иначе. Не как чужое… как… свое.
И они теперь были… свои. Не понятые до конца, вызывавшие массу вопросов, рождающие противоречивые чувства, но все-таки… свои.
— О причине такого отношения к воплощенным богиням, я тоже осведомлена, — продолжила я, догадываясь, что отделаться лишь констатацией факта своего знакомства с некоторыми нюансами истории Самарании, у меня не получится. — Считается, что через кайри ее жрец раскрывает всю полноту дара, становясь вне ранга. Мне трудно осознать, насколько это серьезно — вне ранга, но я могу предположить, что для остальных одаренных данный счастливчик становился вне конкуренции, если говорить о власти и влиянии, — закончила я, улыбнувшись.
Вряд ли получилось оптимистично, скорее, провокационно — во взгляде не только Вераша, но Римана, которого я продолжала хоть и слабо, но ощущать, появилось явное недовольство.
— Вы абсолютно правы, — после короткой, но довольно напряженной паузы, подтвердил он. И я бы поверила, если бы не тон, который противоречил тому, что он произнес. — Но это не вся правда, — «обрадовал» меня медик. — Эклис Ильдар водил вас в Храм Триединой? — неожиданно жестко спросил он, заставив меня вздрогнуть.
Прежде чем ответить, посмотрела на Ильдара…
— Говори, — разрешил он… на мгновение словно вывалившись из этого мира.
Похоже, мои воспоминания были одни на двоих.
— Да, — вздохнула я. — Водил.
Теперь во взгляде Вераша была если и не обреченность, то смирение уж точно… Как если бы — не изменить, не исправить.
Мне бы испугаться — главный медик эклиса всегда производил на меня впечатление здравомыслящего, но внутри даже не дернулось, словно намекая, что бояться пока еще рано.
— Тогда вам известно, — как-то подобравшись, неожиданно равнодушно, безлико, начал он, — что три дара изначально составляли суть одной — Триединой. Страх перед властью и могуществом того, в чьих руках может быть сосредоточена столь великая сила, заставил наших предков изменить структуру верования, определив Судьбу, Предназначение и Выбор, как отдельные ипостаси и возведя три Храма там, где изначально был один.
— Да, я читала об этом, — кивнула я, непроизвольно съеживаясь. Если до этого момента чувствовала себя достаточно уверенно, то теперь…
Поднявшись с дивана, подошла к Ильдару. Прислонилась к нему спиной, позволяя прижать к себе и… обнять. Не разделяя с ним свою тревогу, просто понимая, что когда мы вместе, это значительно больше, чем просто он и я.
— Но вряд ли вы читали, что у приверженцев идеи возрождения Триединой существует теория, подтвердить которую пока что никому не удалось.
— Она как-то связана с истреблением кайри? — поинтересовалась я, ясно ощутив, что без наводящего вопроса продолжения не будет.
Словно проверка… Меня!
— Напрямую! — вместо Вераша ответил Риман, тоже подходя ближе. Остановился в нескольких шагах, но смотрел при этом не на меня или Ильдара, а куда-то за окно. — Жрец находит кайри, ощущая в ней отклик своему дару. Видя в ней образ той, которой поклоняется, кому отдает всего себя, все свои помыслы, желания, мысли. Кому служит в вере и безверии.
— Звучит необычно, — хмыкнула я… давая нам обоим передышку.
Риман буквально светился, как если бы там, в той дали, куда был устремлен его взгляд, стояла она… его Богиня, осеняя своим благословением.
Сравнение было настолько нетривиальным, что я дернулась, в безотчетном желании подтвердить возникшую ассоциацию, но Ильдар не позволил даже шевельнуться. Только крепче обнял, едва ли не вжимая меня в себя.
— Ты про безверие? — Риман натужно выдохнул, как если бы рвал ту нить, что связывала его с происходящим за окном. Не дожидаясь моего ответа, продолжил… хрипло… опустошенно… — Тот, кто принял ее в себя, никогда не отступится. Даже предав, даже отказавшись, даже переступив через ее милость, он все равно будет с ней. Этого не изменить!
— Такова суть нашей природы, — пряча за равнодушием ту сопричастность словам Римана, которую хотел скрыть от меня, продолжил за него Вераш. — Дар и проклятье. Ты либо идешь до конца, познавая и принимая все, что в тебе заложено, либо сгораешь в очистительном огне, избавляясь от внутренней боли, которая тем сильнее, чем более выражены твои способности.
— И какое отношение ко всему этому имеет кайри? — изо всех сил стараясь говорить ровно, спросила я.
Вераш, возможно, и хотел ответить, но не успел. Риман вновь перехватил инициативу:
— Вроде и никакого, — усмехнулся он… с горечью, — но и самое прямое. — Посмотрел на меня прямо… предупреждая. Дыхание Ильдара, которое я ощущала, как свое, стало тяжелым… напряженным… — Кайри — воплощенная в женщине Богиня. Богиня не может быть частью… она…
Тишина длилась… длилась… длилась… Похожая на бесконечность. Такая же безразличная и мертвая…
— … едина… — закончила я за него, возвращая жизнь в этот мир. Так, как я ее чувствовала.
— Едина! — повторил за мной Риман. Торжественно… не шевельнувшись, но по ощущениям, преклонив колени. — Как едина и пара из жреца и его кайри.
Вот тут меня и накрыло! Не откровением — осознанием, к чему именно я шла все эти месяцы. К чему готовил меня Ильдар… по своему оберегая, но подводя к краю.
— Я ничего не понимаю! — шепотом «выкрикнула», чувствуя, как на меня надвинулось что-то невообразимо огромное… всеобъемлющее… Попыталась мотнуть головой, сбрасывая с себя липкое, обжигающее в своей неприкрытости понимание, но у меня не получилось — Ильдар держал настолько крепко, что мое сердце билось где-то у него в груди. — Ничего!
— Мария! — Теперь Риман уже в реальности опустился на колени. Взял мои руки… прижал к своему лицу… словно давая ощутить тепло и то безграничное спокойствие, которое в нем сейчас жило. — Кем ты будешь для самой себя — решать тебе. Человеком, знающим, что такое любовь и сострадание, умеющим найти для нуждающегося слово утешения, способным обогреть, успокоить, обнадежить. Матерью для мира, который когда-то отказался от нее и не готов принять вновь. Женщиной, отдавшей себя мужчине, для которого она была, есть и будет единственной. Верным и надежным другом. Опытным навигатором… Не имеет значения, как будут звать тебя другие… Ты — та, кем сама считаешь себя.
— Сама?! — Стоном выплеснула я из себя душившее меня напряжение. — Я — человек!
— Ты — человек, — не кривя душой, согласился со мной Риман. — И это — твой Выбор.
— Но — не его?! — понимание было… обжигающим… ухнув в глотку пылающей лавой, оставляющей после себя горький пепел.
— Не его, — вздохнул Риман. Отпустив мои руки, поднялся, но так и остался стоять совсем близко… от нас с Ильдаром. — Изменения в нем уже начались, их не остановить.
— Не остановить… — эхом отозвалась я, не догадываясь — точно зная, что пряталось за его словами. На этот раз шевельнуться удалось, Ильдар ослабил объятия, как только ощутил мое желание. — Тебя будут пытаться убить? — развернулась я к нему, приподнялась на цыпочки, чтобы не услышать — увидеть его ответ.
— Будут, — не столько равнодушно, сколько бесстрастно произнес Ильдар, глядя на меня. — Но не это самое страшное.
— Не это? — Я попыталась отступить, но была вынуждена остановиться… Риман продолжал оставаться за моей спиной… как опора.
— Как только происходящее со мной станет очевидно для остальных лиската, они постараются добраться до тебя.
Мой вздох облегчения вызвал у Ильдара недовольную гримасу.
Объяснять, что для меня проще потерять себя, чем его… я не стала. Риман в очередной раз оказался прав — свой выбор я сделала, но приняла его лишь теперь.
И вот этого уже точно было не изменить.
Ни богам… ни людям.
— Ильдар… — позвала я, больше не в силах переносить тишину, в которой не было слышно даже наших шагов.
Не сад — сплошная иллюзия.
— Это не иллюзия, — добродушно усмехнулся он, в очередной раз догадавшись, о чем я думала. Подкинул в воздух очередной светящийся шарик. На этот раз бледно-розовый. — Всего лишь хорошая погода, поздний вечер для прогулок и никого кроме нас.