Наталья Белова – Воспитание — это необходимость быть человеком (страница 1)
Наталья Белова
Воспитание — это необходимость быть человеком
ОГЛАВЛЕНИЕ
Часть I: Уроки, написанные жизнью
Урок Держаться
Урок Немоты
Урок Веры
Урок Круга
К каждой главе — готовая карточка «Мудрой Совы».
Часть II: Уроки, написанные сердцем (Художественные зарисовки)
5. Урок Границ («Два чая»)
6. Урок Падения
7. Урок Инаковости («Крепость и акварель»)
8. Урок Молчания («Язык бумажных птиц»)
9. Урок Поддержки («Право на свой ветер»)
10. Урок Лимита («Где кончаются «могу» и «должен»)
11. Урок Отпускания («Рецепт, который уезжает»)
12. Урок Прощения («Словарный запас»)
13. Урок Радости («Вечерние 15 минут волшебства»)
К каждой зарисовке — своя карточка.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Эпиграф:
Глава 1. Урок держаться
Меня привезла «скорая». Не потому что было плохо — потому что воды отошли. В приёмном покое деревянной больницы на улице Республики с меня сняли всю одежду и оставили стоять. Голую. На холодном кафельном полу. Вода с тела стекала лужицей, а я дрожала — от холода, от стыда, от животного страха перед тем, что вот-вот начнётся. Минуты растягивались в часы. Где-то хлопали двери, слышались окрики. Кто-то из сестёр, проходя мимо, бросил, не глядя: «Чего стоишь? Не ты первая, не ты последняя».
«Держать себя в руках». Если бы отец Александр увидел меня тогда, он, наверное, начал бы свой урок отсюда. Держать себя — это когда твоё тело, мокрое и беззащитное, уже не слушается, а ты из последних сил стоишь на этом ледяном полу и не падаешь. Потом принесли застиранную рубаху неопределённого цвета. Чистую. Это было первое, что мне дали.
Схватки пришли быстро и злые. Меня положили на раскладушку в коридоре. Здесь, на виду у всех, и началась настоящая работа. Держать себя — это когда боль раскалывает тебя пополам, а ты сжимаешь в кулаке полу больничного халата и молчишь. Чтобы не закричать. Чтобы не показать, что тебе страшно. Чтобы не мешать. Десять часов. Без осмотра, без слова, без помощи. Персонал смотрел на меня как неодушевлённое препятствие.
Врач, которая наконец подошла, вызвала у меня дикий, истерический протест. Я орала, не подпускала её к себе. Она только покачала головой: «Ну, эта даст нам весёлую ночку». В её голосе не было злобы. Была профессиональная усталость. Я была для неё не человеком, а проблемой, которая слишком громко себя ведёт.
Спасение пришло в двадцать три ноль-ноль. Ко мне подошла Валентина — подруга и врач. Она не говорила слов поддержки. Она взяла меня под руки и повела в родильную. Её лицо было мокрым от слёз. «Лучше бы десять рожениц, — приговаривала она, — это не так так жалко, как у подруги роды принимать». Её слёзы были единственным человеческим чувством во всей этой машине. Они значили больше, чем любые обезболивающие.
Родила через 12 часов схваток быстро. Дочь. Две тысячи шестьсот граммов. Семимесячная. Её тут же унесли. Валентина, вытирая пот с моего лба, прошептала: «Принесут через сутки. У тебя резус отрицательный. Такие у нас правила». В её глазах читалось извинение перед этими правилами.
Потом был обморок. «Дойдёшь до палаты?» — спросила Валя. Я кивнула. Сделала шаг со стола — и рухнула в чёрную бездну. Очнулась уже в кровати. В ногах, на табуретке, стоял стакан с киселём, а на нём — больничный пирожок. Держать себя — это когда ты приходишь в себя после того, как твоё тело предало тебя, и видишь еду в двух шагах, но не можешь дотянуться, потому что вокруг все спят. Голод и беспомощность. Утром пришла Валентина и подала мне этот пирожок. Он был самым вкусным в моей жизни.
А на следующий день принесли и её. Свёрток. Мне вложили его в руки. Я ждала потрясения, откровения, волны любви. Но не чувствовала ничего, кроме удивления и полной, оглушительной растерянности. «Что же теперь делать? — думала я, глядя на это крошечное личико. — Мне же самой всего ничего лет…».
Это и было моё второе рождение. Не героическое, не озарённое светом. Рождение в недоумении. Рождение в тишине. Рождение в больничной палате, где на тебе — чужая рубаха, а на руках человечек, за которого ты теперь отвечаешь на всю оставшуюся жизнь.
Любовь, та самая — дикая, всепоглощающая, пришла позже. А в тот момент было только одно: осознание долга. И тихий, внутренний шёпот, в котором ещё не было нежности, но уже появилась железная решимость: «Раз уж так вышло... Раз ты есть... Значит, будем жить. Я научусь. И ты научишься».
Начинать всегда приходится с самого простого и самого трудного: с умения держаться. Хоть на холодном полу. Хоть в одиночестве. Хоть в полной растерянности. Всё остальное придёт после.
Глава 2. Урок немоты
Мы спали живот к животу. Дышали в одном ритме. Я научилась спать, не шевелясь, с одеревеневшей подушкой под локтем — чтобы создать для неё колыбель из собственного тела. Чтобы не уронить. Чтобы не помешать.
Мир сжался до размеров нашей комнаты в маминой квартире. За его пределами шумела жизнь: отец и мать уходили на работу, брат — на учёбу. Я оставалась капитаном неподвижного корабля. Моя задача была простой и всепоглощающей: чтобы не мешать. Чтобы мое материнство не стало обузой для тех, кто кормил, приютил, держал на плаву.
Мама была моими руками на расстоянии. Она купала, пока я боялась; показывала, как пеленать; ставила передо мной тарелку и следила, чтобы я её опустошила. «Молоко будет», — говорила она. И молоко было. Оно приходило густое, жирное волной, как будто моё тело, в отличие от разума, сразу и безоговорочно приняло новую программу: корми.
А ночи… Ночью я одна держала оборону тишины. Светлана не плакала. Я не давала. Я ловила каждый её вздох, каждый шевеление во сне, и прежде чем крик мог родиться, я уже прижимала её к груди, к животу, к самому источнику тепла и пищи. Мы были единым организмом в темноте. Я — её внешнее сердце, её лёгкие, её стена. Её сон был моей высшей наградой и единственной возможностью поспать самой — урывками, в странной, застывшей позе существа, которое боится пошевелиться.
Стирала и гладила, пока она спала. Убирала — урывками. Готовила мама. Моим миром было качание, шёпот, взгляд в маленькие, ничего ещё не понимающие глазки. И ещё — собака. Отцовская сибирская лайка, вся напряжение и стремительность на улице, укладывалась возле кровати и клала тяжёлую голову на край матраса. Она сторожила. В её молчаливом присутствии была древняя, животная уверенность: стая должна продолжаться. Мы с дочерью были самой важной, самой уязвимой частью этой стаи.
Было ли тяжело? Нет. Не в том смысле, о котором пишут в книгах. Не было места рефлексии, усталости души. Была работа. Работа дышать за двоих. Работа быть тише воды. Работа — не позволять своему страху, своей неуверенности, своему «а что теперь?» вырваться наружу и заразить эту хрупкую новую жизнь.
Любовь? Был страх: а вдруг не справлюсь… Любила свою доченьку до умо- помрачения.. А еще была благодарность к матери, которая взяла на себя всё бытовое. Было изумление перед этой функцией своего тела — кормить. И было это физическое, постоянное ощущение её кожи о свою кожу. Живот к животу. Дыхание в дыхание.
Это и было моё второе рождение. Не в муках, а в бессловесном ритуале. Я рождалась в немую службу. И в этой немоте, в этом растворении, по капле собиралась та тихая, прочная вещь, которую потом, много позже, я осмелилась бы назвать счастьем.