Наталья Белоненко – Если можешь (страница 2)

Но сегодня он уже открыл дверь и переступил порог.

– Лавандовый Раф? – подхватила она отстраненно-вежливо и услужливо. Они уже даже не утруждались здороваться.

– Мокачино. – вдруг поменял курс он, как обычно прохладно, – и я могу тебе помочь.

Она опасливо глянула на свою любимую кофемашину, к которой никогда не подпустит никого, тем более незнакомцев. И бровь её заострилась выражением самки, защищающей потомство.

– Спасибо, не нужно. – она ускорилась в приготовлении напитка. И уже подавала его с конфеткой и трубочкой – финальный аккорд. Всем спасибо, все свободны…

– Нужно. Я понимаю, что вопрос деликатный. – тут она сообразила, что не тот агрегат она только что защищала, – но выход есть.

Он явно понял по её взгляду, что ему – пора, для этого не нужно быть экстрасенсом. Но черкнул на салфетке свой номер.

– Если надумаешь, я тебя вылечу.

– Как?? – на мгновение провалилась в надежду она, будто под ней проломился лёд скепсиса. О её проблеме, подобной февральскому Байкалу под толстым слоем прозрачно-мутной корки, никто не знал. Даже доктор уже скрывала от мамы подробности, маме сказали что всё уже хорошо.

– Если я скажу – как, ты кинешь в меня горячим стаканом. – опасливо покосился он, хоть тон его оставался ровным и туманным как сон – но другого способа у тебя нет.

Ультиматум. Мягкий как непроглядный туман, в котором прячутся пропасти.

Она не собирается, разумеется, ввязываться в такую вопиющую авантюру. Ни за что. Потом она выкинет эту салфетку. Когда гипноз пройдет, когда он выйдет за дверь.

Но сейчас… Как в тумане…

– Почему это случилось со мной?

– Ты знаешь почему.

– Не знаю. – замотала своей светлой головой с хвостиком она.

– Знаешь.

– Нет. – её как будто подвели к какой-то черте.

– Так почему же? – и вот кто тут уже кого допрашивает?

Она молчала. Это ему экзамен, а не ей.

Если они оба знают, пусть совпадёт.

Он будто мысли её читал.

– Ты не хотела взрослеть. Не была готова. Тебя заставили.

Да твоююююжжжжж…

А он неумолимо продолжал.

– В 19. Выйти замуж. За хорошего человека. За правильного. Как обычно, желали добра. Только по – своему. И ты запретила себе взрослеть так, чтоб никто не мог повлиять на это.

ЧтооО? Она ещё и сама виновата?

– Если запретила, значит могу и рас-претить? – с вызовом обнаружила она.

– Нет. Твой страх, что тебя опять толкнут на чужой путь, слишком силен. Его закрепило и недоверие к мужчинам, приобретенное и укоренившееся в этом браке. В принципе, тебе и так не плохо живется, но это не здоровье и не норма. Страхи накладываются на страхи и закрепляются страхами. Со всех сторон. Тебе этот клубок самой уже не распутать.

Когда он вышел за дверь и его спина удалялась туда в пучину города по ступенькам с терассы как расписная стена чьих-то истин, и воздух шевелил завитки у шеи, а номер всё лежал на стойке, она думать не могла. А потом вдруг задумалась:

а ведь она никогда не призналась бы себе вот так, целыми словами, даже мысленными, что любимые мама, тетя, а за ними папа и вся родня – толкнули её туда, куда она сама не хотела. Убедили, что зачем тянуть, если её так любят? Всё равно ж придется…

И что же это у неё тогда? Что-то типа анорексии, когда человек, стремясь угнаться за утраченной властью над своей жизнью, начинает контролировать хотя бы собственные эксперименты над организмом, да так, что перестарался, и отказ от чего-то, типа еды, уже не отменить? Только у неё все это чуть ниже желудка ушло? Там еда, тут – гормоны? Там – фактическое потребление, тут – мысленная выработка? Вот так может проявиться своеобразная аскеза не только на романтические чувства и надежды, но и на фактические гендерные проявления?

А номер все лежал на стойке. А она всё думала, подперев подбородок кулачком:

об этом ведь никто не знает. Ну что, он её карту выкрал из женской консультации?

Ну допустим. А вдруг нет?

А вдруг поможет?

Она не пошла бы на интимные эксперименты за деньги, за успех, карьеру, за благо… А за здоровье?

И вот тут как-то не находилось однозначного ответа.

В конце концов, если её обманут, то она никому ничего не должна – свободная женщина. И приняла это решение сама. Хотябы такое, тайное и заведомо ошибочное но сама! Когда такойЙЙе было?

Ну станет она жертвой мошенника, кем не бывало? Никто даже не узнает.

Тем вечером она написала незнакомцу. И они официально представились друг другу. Делая вид, что не знают друг о друге уже на много больше.

2. Странный друг

Нельзя сказать, что Даша загорелась этой надеждой, слепо поверила в волшебную панацею – этот шанс по-прежнему маячился ей довольно призрачным. И нельзя сказать что она горела желанием увидеть колдуна, не говоря уж о чем-то большем. Разве он со своей цыганский расхлябанностью – её типаж? В его способности заинтриговать опасности читалось больше чем любопытства. Она готова была принять это решение просто чтоб… принять решение. Своё, никем не продиктованное. А что, имеет право. Взрослая, независимая.

Идти в гости, она, разумеется, не решилась. Звать домой – тоже. Подруга присматривает за старой дачей, пока родители в отпуске, Даша за долгие годы была частым гостем этого не совсем нового, но ухоженного бабушкиного загородного дома. И когда она рассказала Ольке эту историю, та, конечно, попыталась её отговорить. Но когда узнала имя. И фамилию… Вопрос был:

– А брата он с собой приведет? – после чего, конечно, та уворачивалась от летающих тяжелых предметов.

Сначала все это казалось Даше абсурдом, ей хотелось проснуться. Но чем больше она рассказывала подружкам, тем больше всё это начинало напоминать ей самой эксперимент и приключение. А вдруг? А если всё-же? Подружки подначивали, что скоро она забудет как мужики выглядят, а этот хоть симпатичный.

Впрочем, он был не симпатичным. Симпатичным он казался издали и мельком. А когда она изучила его крупным планом на большом экране, не расстреливаемая лазером его пристального взгляда, не под прицелом – в одностороннем порядке, масштаб его симпатичности превратился в сокрушительный.

Ну и что она теряет?

Кроме разума)))

Оля и Нина согласились побыть на страже, обложиться радионянями под диваном, чтоб если что – спасать, предупредили быть начеку и тех, кого звать на помощь из соседних домов если что… Мало ли, что там за Дракуда попался.

– Ты хочешь сыграть в радиопорно? – первое, что он спросил своим обычным мелодично-нейтральным голосом принца из фэнтази, переступив порог этой комнаты. Не заглядывая под диван. Даже в сторону ту не посмотрев.

И из 2х посвященных не было никого, кто мог слить ему этот замысел.

А потом снова напевающе-гипнотизирующе убедительно уточнил:

– У тебя есть все причины не доверять мне, и даже бояться. Я это понимаю. Тебе решать, доверять ли, и повернуть договор вспять ты можешь в любую минуту. Без «НО». Я могу лишь сказать, что мне нет причин домогаться именно тебя при моих возможностях. И ты не соглашалась на ВСЁ. У меня нет опасных наклонностей. Я могу помочь – я помогаю.

Как будто вот это проговаривание вслух чужих мыслей – не опасные наклонности…

Но тут она окончательно поняла, что именно набедокурив без разрешения родителей, начудив и нашкодив по своему усмотрению, вне шаблона, по-молодецки, она может разбить это… само-заклятие? Подходя к этому эпичному парню и касаясь его лица и шеи, она прежде всего думала – что сказала б на это мама.

Сказала бы, но не скажет. Потому что не узнает. Потому что послушной девочки больше нет.

Она хотела ещё то же самое подумать про бывшего мужа,

но не успела.

Кажется, это был её последний в жизни шанс вспомнить о нём.

* * *

Через 2 часа Егор отчалил на такси. Его телефон разрывался, его явно где-то ждали. Он выпал из временных рамок, может, даже обязательств, но он не спешил.

Впрочем, заждались не только его. Как только Олька с Нинэль узрели в окна напротив удаляющегося гостя, они налетели на неё, да так, будто многократно размножились. А ей так нужно было немного побыть в тишине, одной. В мягком уютном тумане.

А они пришли и этот туман разогнали. Отняли.

Лишь через некоторое время им удалось раскачать её из «нехотя мельком уклончивые упоминания» до «это надо было видеть!». К этому времени её странная уверенность, что с этим нечужим человеком они увидятся вновь уже очень скоро и неминуемо, сменилась трезвым пониманием и решением, что приключение окончено, и оно имело право быть.