Наталья Батракова – Миг бесконечности 2. Бесконечность любви, бесконечность печали... Книга 2 (страница 10)

О том, что предстоит еще одна операция, она всегда помнила, но как-то абстрагированно: два хирургических вмешательства, длительные послеоперационные периоды далеко позади, на плановых консультациях успокаивали, что все в пределах нормы, девочка развивается по возрасту. Прогнозы врачей звучали оптимистично, и, глядя на дочь, Катя боялась даже представить, через что им обеим снова придется пройти. Душа сжималась в комок, леденела от мысли, что к нежной коже малютки снова прикоснется скальпель, тельце будет опутано проводами, датчиками, трубочками. Хотелось схватить кроху, крепко-крепко прижать к себе, убежать на край света и никому не позволить сделать ей больно!

Поэтому старалась лишний раз не думать об операции, верила Генриху, убеждавшему, что по правилам фонда, взявшего под свою опеку Марту, ее обязательно доведут до полного выздоровления. Он с ними постоянно на связи, так что Кате не о чем волноваться.

И вдруг такое известие! Господи, за что ее ребенку выпала такая участь?! В чем она виновата? Или же дочь вынуждена расплачиваться за материнские грехи?

Теперь, оглядываясь назад, Катя понимала, что действительно во многом виновата сама, что, как тот страус, прятала голову в песок… Неужели таким образом она надеялась отсрочить операцию или же вообще отменить ее за ненужностью?

Сложно описать состояние матери, когда с бумагами в руках она покидала кардиологическую клинику: гулкая пустота в голове, полная прострация… Она словно выпала из жизни: вне времени, вне пространства. И если бы не Марта, которая, держась за мамину руку, что-то привычно щебетала, вряд ли Катя дошла бы до парковки и нашла собственную машину. Все, что она делала, было на уровне выработанных рефлексов: открыла дверь, усадила девочку в автокресло, завела двигатель, тронулась с места и… едва не врезалась в проезжавшую мимо машину. Резко затормозила опять же на уровне рефлекса: заметила движущуюся стену. Длинный грузовой прицеп прогромыхал прямо перед носом, чудом не задев бампер!

Это мигом привело Катю в чувство: что она себе позволяет?! Ей надо собраться, взять верх над эмоциями! Да, ее дочери необходима операция, на которую у нее нет денег. Пока нет. До декабря еще далеко, почти год, и она обязательно что-нибудь придумает! Она на все готова, лишь бы ее дочь жила!!!

«Когда-нибудь ты поймешь, на что мне пришлось пойти ради тебя, — перед тем как закрыть глаза, Катя снова с умилением посмотрела на профиль дочери. — Поймешь и простишь… За все…»

Юрий Анисимович бездвижно сидел в инвалидном кресле: то дремал, упираясь взглядом в пандус за окном, то наблюдал за проходившими мимо людьми. По некоторым можно было сверять часы: вот просеменила почтальон, вот появилась хмурая уборщица подъездов. Вот-вот от расположенной во дворах школы начнет разбегаться детвора, что будет означать окончание первой смены. А он все так же будет сидеть у окна, смотреть, замечать знакомые лица, запоминать новые…

В прихожей щелкнул замок входной двери. Ключи от квартиры были у троих: у сиделки, которая недавно ушла в поликлинику, и у сыновей. Младший жил в противоположном конце города и, имея двух малолетних детей, появлялся редко. И уж тем более в первой половине дня ждать его не стоило: часто работал по ночам, писал программы и до обеда отсыпался.

«Максим, больше некому, — легкая улыбка скользнула по покрытому морщинами лицу. — Мог ли я думать, что именно он станет моей надеждой и опорой?»

— Батя, привет! — сын мелькнул в проеме. — Я еды привез.

На кухне послышался шорох пакетов, хлопнула дверца холодильника, Максим появился в комнате:

— Распихал по полкам: сам разберешь или Татьяну попроси.

Высокий, крепкий, подтянутый, с ежиком коротко стриженных волос. В отличие от младшего сына-погодка, послушного и покладистого отличника, старший с рождения доставлял родителям одни проблемы: никого не слушался, дрался, отказывался учиться. И вообще: делал что хотел. А потому и садик, и школу отец вспоминай с тихим ужасом. Несмотря на то, что супруга работала завучем, среднюю школу сын вряд ли окончил бы — до определенного момента в дневнике были сплошные тройки и двойки. В старшие классы таких не брали, в лучшем случае удалось бы пристроить в какой-нибудь колледж. Если до этого не упрячут в колонию для несовершеннолетних.

И вдруг случилось чудо: сын занялся спортом, перестал драться, стал хорошо учиться и даже поступил в институт физкультуры. И на жизнь сам себе зарабатывал: с первого курса подрабатывал охранником в ночном клубе. Где и кем работал после института, Максим особо не делился, а Юрий Анисимович и не расспрашивал: самостоятельный, не хочет рассказывать, ну и ладно. Знал только, что продвинулся на охранном поприще, стал начальником. Вот и хорошо. Главное — денег не просит.

После того как сын стал жить отдельно, виделись они редко. Иногда Максим заезжал днем, когда родители были на работе, гулял с собакой, оставлял подарки к праздникам на тумбочке в прихожей. Нечастые семейные посиделки своим присутствием тоже не жаловал, объясняя: работа. Под этим предлогом отказался фотографироваться с семьей во время избирательной кампании матери, чего та ему так и не простила: не сын, а отрезанный ломоть.

И вдруг такая неожиданная забота об отце, ставшем инвалидом!

— Спасибо, сынок! — едва не прослезился Юрий Анисимович. — Если бы не ты…

— Пап, хватит, — остановил его сентиментальный порыв Максим. — Как Татьяна готовит? Доволен? Кстати, где она?

Татьяной звали новую сиделку. С прежней пришлось расстаться около месяца назад: отцу не нравилось, как та готовила. Точнее, не устраивала она его по другой причине: молчаливая, ни о чем с ней нельзя поговорить, так как ничего не знает. А ведь ему хотелось обсудить с кем-то те или иные события в мире, порассуждать, поспорить.

— За рецептами пошла, потом в аптеку. Готовит сносно, — скривился Обухов-старший. — Каши, супы разные… Только мне это уже поперек горла. Другой еды хочется, такой, как ты привозишь.

«А губа у бати не дура, — Максим усмехнулся. — То, что я привожу, небось и в лучшие годы не пробовал».

Блюда перед поездкой он заказывал у шеф-повара заведения, в котором работал: хотелось побаловать отца хорошей кухней. Мать в пристрастии к готовке никогда не была замечена, да и отец, кроме яичницы, ничего не умел. Общественники: то собрания, то заседания. Нередко холодильник дома был совершенно пустой, и если бы не спорт, то в старших классах дефицит массы тела Максиму был бы обеспечен. А так еще и брата подкармливал.

— Она звонила? — поинтересовался он, заранее зная ответ.

«Она» — так с некоторых пор Максим называл мать.

— Лучше бы вообще не звонила. Поругались, как всегда… Снова напомнила, что я испортил ей жизнь, разрушил карьеру, что из-за меня она лишилась депутатства. Врет: ее ведь предупреждали, что только на один срок выдвигают. А дальше — или пенсия, или обратно в школу. Всё надеялась в Министерство образования устроиться. Смешно: уж я-то знаю, какая там очередь из своих! Поставили руководить центром досуга — пусть и за это спасибо скажет. И тебе, сынок, спасибо, что в эту квартиру меня определил: остались бы с ней на одной жилплощади — убила бы, — жалобно завершил Юрий Анисимович. — А я даже сдачи дать не могу… И работы лишился, и семьи, и инвалидность заработал…

«Был бы умнее — ничего не потерял бы», — не согласился сын, но промолчал.

Не стоило лишний раз расстраивать отца. Ничего уже не изменить.

— Ладно, я поехал, — Максим глянул на часы. — Ночь не спал, дел много.

— Ты береги себя, — на прощание снова едва не пустил слезу Юрий Анисимович. — Никого у меня, кроме тебя, нет.

— Ладно тебе, батя! Держись. Если в ближайшие дни не появлюсь, не волнуйся: Татьяне за месяц вперед заплачено. Всё. Позвоню.

Услышав, как защелкнулся замок, Юрий Анисимович посмотрел в сторону опустевшей прихожей, вздохнул, снова подъехал к окну и вернулся к прерванному занятию: изучал пейзаж, рассматривал прохожих, дремал. Такое времяпровождение за последние годы стало для него привычным, мог часами сидеть в инвалидном кресле, не реагируя ни на приход, ни на уход присматривающей за ним женщины, ни на еду, которую она ему готовила.

С тех пор как Обухов оказался в инвалидном кресле, жизнь потеряла для него смысл: никому не нужен, никто о нем не вспоминает, никто не звонит. Разве что сын, с которым был прописан. Сам Максим здесь не жил и квартиру выбирал, учитывая потребности отца. Двушка на первом этаже устраивала по жизненно важной причине. Ранее в ней также жил человек с ограниченными возможностями, а потому внутри помещения не было узких мест, мешающих проезду коляски, хватало разных поручней, приспособлений, выключатели, краны и прочие мелочи располагались на расстоянии вытянутой руки. При этом почти всем можно было управлять при помощи специального пульта, в том числе раздвижной дверью-окном, за которой располагался пандус для съезда во двор. Правда, выезжать Юрий Анисимович не любил: никак не мог привыкнуть к любопытным или сочувствующим взглядам. Всю жизнь старался держаться в тени, а тут на тебе: у всех на виду в инвалидной коляске!

Так что, с его точки зрения, зря Максим тратился. Но у того был свой резон: не пришлось ничего переделывать, перепланировать, обивать пороги различных инстанций, получая разрешение на перепланировку и оборудование съезда прямо из окна. Всё уже сделали до него. Жившая за океаном дочь таким образом заботилась о доживавшем век родителе, категорически отказавшемся к ней переехать. Соответственно, после его смерти желала получить за оборудованную по последнему слову техники квартиру немалые деньги. Вот только кто же купит двухкомнатную «распашонку» на первом этаже пусть и в кирпичном, но довольно старом доме? Так что специфическая квартира больше двух лет дожидалась нового жильца. Впрочем, сколько сын за нее заплатил, Юрий Анисимович не вникал. Гораздо больше он переживал из-за молчавшего телефона…