Наталья Баранская – Отрицательная Жизель (страница 40)

Я люблю тебя. Это очень серьезно. Просто не могу без тебя. Больше не могу быть так далеко, ничего о тебе не знать…»

Это письмо я не кончил, потому что еду в Лопатинск. Еду, чтобы увидеть Нину.

Пишу, чтобы еще раз пережить все, что было. Я опять в городке, в той же гостинице, один. Но теперь мне не так тоскливо.

Приехал в Лопатинск в пятницу днем в каком-то радостно-тревожном состоянии, позвонил в редакцию договориться с Ниной о встрече. Мужской голос ответил: «У нее больничный» — и тут же повесил трубку. А я не знаю, где она живет. Знаю только улицу. Даже дома не знаю. Она не любила, чтобы ее провожали. Хожу вокруг справочного минут двадцать, жду адреса. На такси громадная очередь, каким транспортом ехать — не узнал. Пошел пешком, думал, поймаю такси по дороге. Не везет, приходится сесть в троллейбус. Спрашиваю об ее улице. Мне хором объясняют, где слезать, куда идти. Вот и Калининская, а вторая направо — Нинина. Тихая улочка, небольшие дома. Наконец двенадцатый номер. Поднимаюсь на третий этаж. Сердце колотится, запыхался. Что же я ничего не купил — цветов, например? Конфет? А может, и хорошо — откроет, а я с букетом. Глупо.

На площадке приглаживаю волосы. Застегиваю пальто. Потом звоню.

Открывает чистенькая старушка, повязанная платком в горошек. Спрашиваю Нину. «Ее нет, сейчас придет». — «Можно ли подождать?» — «А кто вы будете?» Объясняю. Разрешает, но неохотно. Снимаю пальто, иду за ней в комнату.

И тут я вижу: на полу, на коврике сидит мальчуган лет трех и строит из кубиков дом. Увидев меня, хочет встать — дом рушится. Малыш делает ко мне шаг, другой, спрашивает:

— Ты умеешь делать дом?

Сажусь рядом. Мы строим башню. Это телевизионная московская башня, она должна быть очень высокой.

Он доверчиво опирается на мое колено, тепло дышит мне в ухо. У него на затылке забавный хохолок, волосы темные, глаза карие, как у Нины.

Кубики кончились, верхушку строим из цветных деревянных колец пирамиды. Башня получилась такая высокая, что даже качается. В передней слышны шаги. Раздается знакомый голос, по-новому милый: «Петушок, где ты?»

— Мама, я здесь. Мы сделали башню. Гляди. Только не шевелись.

Входит Нина. Я вижу ее краем глаза. Я тоже боюсь пошевелиться. «Здравствуй, Нина», — говорю я тихо и застываю — вдруг она спросит сейчас холодно: «Что тебе нужно?» Но она отвечает: «Здравствуй, Петуня, ты приехал?» Петушок смотрит на меня, на нее и спрашивает: «Это, что ли, мой папа?»

Мы молчим. Я смотрю на Нину. Я не хочу, чтобы она ответила ребенку «нет». Я хватаю Петушка на руки, вскакиваю, башня рушится. Но я подбрасываю малыша, ловлю его, прижимаю к себе и говорю: «Мы построим другую башню — еще выше».

— Нет, — говорит он, — теперь ты поноси меня на руках, а я буду смотреть на парад.

— Какой парад?

— А на праздник. Ты меня понесешь, а я буду глядеть. Мне будет высоко глядеть.

Я понял: это мечта всякого малыша смотреть парад, сидя на руках. Хорошо, поиграем в парад. И я шагаю с ним от окна к окну.

— Нина, — говорю я, не отпуская Петушка, — я страшно тосковал по тебе, хотел тебя видеть. Я люблю тебя. Не говори ничего, молчи. Я писал тебе, но не послал. Решил — поеду и скажу. Вот приехал…

Я говорил бессвязно, горячо. Необходимо было сказать все скорей, не дать ей захолодеть.

Мне казалось, что я не сказал чего-то важного. Но Петушок испугался моей горячей речи, заревел и стал брыкаться, вырываясь из моих рук.

— Не надо плакать, — сказала Нина ласково, — давайте-ка обедать. Ты, наверное, голодный, Петуня. Петушок, веди нашего гостя мыть руки, а я буду накрывать на стол.

После обеда Нина уложила сына спать. Мы сидели рядом и долго молчали.

— Почему ты прятала его от нас?

— Я не прятала. Просто не люблю рассказывать о себе. О нем знали — Шилов, например, Валя, тетя Саша. Да вообще знали… Скоро ему три года, он пойдет в детсад. А пока был дома с Марфой Ивановной — это моя няня.

Мне хотелось знать о Нине все, но спрашивать я не хотел. Она заговорила сама:

— Я плохо, должно быть, разбираюсь в людях. Теперь мне это ясно. Человек, которого я любила, — отец Пети — оказался плохим человеком. Брак наш не состоялся. Я решила: мне никого не надо. И не хочу, чтобы меня жалели. Ты тоже не жалей. Пожалуйста.

— Я тебя не жалею, — перебил я ее. — Ты мне нужна. Очень нужна. А то, что у тебя есть Петушок, увеличивает твою ценность вдвое! — Наконец-то она улыбнулась. — Подумай, я мечтаю о сыне и непременно назвал бы его Петром — в честь отца.

— Ты добрый, — ответила Нина и вздохнула.

«Не буду говорить ей больше о любви», — подумал я…

И я стал спрашивать про газету, редакционные дела, нет ли какого решения по «делу Петунина», или «дело» заглохло само собой, и не знает ли она, долго ли мне еще сидеть в районе?

Нина рассказывала, отвечала, что о моем «деле» знает мало, как будто бы Петряев еще добивается чего-то в горкоме, а Шилов оказывает сопротивление. Теперь уже в центре разбирательства не я, а петряевская заметка обо мне.

— А где, кстати, сам документ? Я говорю об автографе Петряева?

— Ты его видел? Он у Шилова.

— Петряев просил тебя скрыть его записку? Я слышал, уходя с партбюро, как он сказал: «Нина, я очень прошу вас…»

— Нет, это о другом, — Нина как-то померкла лицом. Верно, ей не хотелось говорить.

Я пожалел о своих вопросах.

Она стала расспрашивать о моей жизни в городке, я старался представить эту жизнь в самом юмористическом свете. Но, видно, юмор мой был не очень веселым, потому что Нина вдруг погладила меня по руке и сказала:

— Потерпи, ну потерпи немного.

Да за эти слова я готов был сидеть в городке еще год! И я стал прощаться, чтобы унести с собой все то, что приобрел в этот день.

Теперь в конце каждой недели я уезжаю в Лопатинск и провожу субботний вечер с Ниной и Петушком. Я чувствую, как она становится все доверчивее и мягче. С Петушком мы большие друзья. И когда разыграемся и расшалимся, порой нам обоим попадает от «нашей мамы» (так говорит Петушок), и за эти слова я люблю его еще больше.

Нина рассказала, что Петряев еще до «истории» сделал ей предложение. Нет, он не объяснялся ей в любви, а сказал, что, по его мнению, они очень подходят друг к другу. Нина сказала ему, что у нее есть сын. «Это существенно меняет дело, — ответил Петряев, — разрешите мне подумать».

— И что было, когда он подумал? — спросил я угрюмо.

— Он все еще думает, — ответила она.

Мы взглянули друг на друга и расхохотались.

Она так славно смеется. У нее такие чудесные делаются ямочки на щеках. Я не удержался и поцеловал ее. Она меня не оттолкнула, но как-то сразу посуровела. И я взял себя в руки.

В эту субботу Петушок опять назвал меня папой. Она не остановила его, как это бывало, и по лицу ее не прошла тень. Она почти не заметила, вот замечательно!

В среду я заболел и в субботу не смог поехать. Должно быть, грипп. Я бы и больной поехал, но малыш? Мне не пришло в голову послать телеграмму. Да и температура была под сорок.

Она приехала во вторник, побледневшая после бессонной ночи в поезде, встревоженная. Сердилась, почему не вызвал ее. Милая моя, прелесть моя, радость моя!

Мы простились в среду. Нам было трудно расставаться, но ей надо уезжать.

Первый раз мы поговорили с Ниной о «беседе за круглым столом» по существу. Она согласилась, что это была показуха и самореклама. И что вообще надо «поменьше трескотни, побольше настоящего дела». И еще: хорошо бы побольше самостоятельности. «Ну что ж, — сказала она — берись за что-нибудь». — «Вместе?» — спросил я.

Она рассказала: Петряев просил ее не говорить Шилову о коньяке. Оказывается, до начала передачи он выпил у себя в кабинете — «для храбрости». Нина сама по его просьбе покупала ему коньяк. Он просил купить «самый дорогой, какой только будет».

— Сколько звездочек? — спросил я, чтобы сказать что-нибудь. Мне эта было совсем неинтересно, черт с ним и с его коньяком.

— Звездочек? Не помню. Я помню, что заплатила пять рублей. Знаешь, почему помню? Он забыл их отдать!

Мы засмеялись.

— А все-таки он таракан! — сказал я.

— «Таракан, таракан, таракашечка, жидконогая козявочка-букашечка…» — ответила Нина стихами из «Тараканища» Чуковского.

«Он — таракан. А кто ты — воробей? — подумал я вспоминая конец стихотворения. — Нет-нет, совсем не воробей».

Но вслух я этого не сказал.

О книге и ее авторе

Перед нами первая книга Натальи Баранской. Однако автор этой книги — отнюдь не «молодой писатель», за плечами у Натальи Владимировны длинная трудовая жизнь музейного работника, человека, изучавшего литературу и искусство и довольно поздно осмелившегося попробовать свои силы в художественном творчестве.

И вот уже лет девять, как рассказы и повести Баранской время от времени появляются в журналах «Юность», «Новый мир», «Звезда», «Семья и школа», «Сибирь», переводятся на многие иностранные языки. Опубликованная в 1969 году повесть «Неделя как неделя» принесла Баранской широкую известность.

Первый сборник рассказов писательницы посвящен нашим современникам, в основном очень молодым людям. Эта особенность книги — не только результат преднамеренного подбора для данного случая, а характерная черта всего творчества Баранской.

Рассказывая о своей работе, писательница делится с читателем общими справедливыми соображениями о природе творчества.