Наталья Андреева – Наследник империи (страница 4)
На следующей работе у меня случился бурный роман. Мы слишком много времени проводили вместе. Взыграло ретивое, нахлынули чувства. Я вовремя опомнился. И это мать моих будущих детей?! Дымит, как паровоз, бутылками глушит текилу, литрами кофе. Да, она умна, я бы даже сказал, талантлива. Вот из нее получится писатель. То есть писательница. Такие и идут из журналистики в литературу. Но я-то здесь при чем? Если туда пойдет она, мне дорога закрыта. Два писателя в семье – это многовато. Даже я это понимаю. Что же касается детей… Сомневаюсь, что она сможет родить хоть одного ребенка. Не говоря уже о его здоровье. Нет, этого я допустить не могу. Если дело дойдет до совета директоров (а я уже к этому близок), то тут только слияние капиталов. Без вариантов. И пятеро детей.
В общем, я ушел. А Москва – большая деревня. Сменить за короткое время три редакции – это уже диагноз. В четвертую меня не взяли. В пятую тоже. Какое-то время я был без работы. К тому моменту, чтобы не выделяться, я стал жить, как все мои ровесники, сами зарабатывающие на хлеб насущный. По средствам. Не считая шмоток, которыми меня снабжала заботливая мама. Но ей я отказать не могу. Ведь я нежный и любящий сын, поэтому и хожу до сих пор в ботинках за семьсот долларов. И это еще самые скромные! Но пуповину я оборвал – снял квартиру, поменял машину, питался преимущественно в фаст-фуде, да в ресторанах и на банкетах, куда заносила нелегкая журналистская судьба. Потеря работы сказалась на моем бюджете. Но мне ведь тридцатник. Это, доложу я вам, рубеж! Негоже просить денег у мамы даже такому инфантильному типу, как я. Стыдно. А что скажет папа?
– Что, Леонид? Нагулялся?
А дальше только МГИМО и совет директоров. Не мы выбираем, нас выбирают. Для другого это предел мечтаний. Но какой смысл мечтать о том, что дано тебе от рождения? Тогда это уже не мечта, а скука смертная.
И я решил попробовать еще раз. Последний. Если уж тут не получится – то все. Полная и безоговорочная капитуляция. Леонид Петровский как личность не состоялся. И я попробовал. Меня взяли на работу в глянцевый журнал, так называемый гламур, но… Помощником фотографа. И с испытательным сроком.
Я стоял, смотрел на Сгорбыша и думал: «Это все, конец. Совет директоров». В тот момент я был уверен, что не продержусь на новой работе и двух месяцев. Мысленно я уже подбирал себе галстук и костюм. И остановился на полоске. Полоска делает меня солиднее, зрительно увеличивая в размерах мое тощее тело. Безусловно, полоска. Она. А галстук? Надо посоветоваться с мамой. Лучше нее в галстуках никто не разбирается.
– О чем думаешь, сынок? – спросил Сгорбыш.
– О галстуке, – честно ответил я.
– Кхе-кхе… – закашлялся он. – Не рановато ли тебе думать о галстуках? Ты еще мальчик. Сынок. Кхе-кхе…
Я тут же подумал: курит. Словно подслушав мои мысли, Сгорбыш предложил:
– Ну что? Закурим?
– Я не курю. Только марихуану.
– Кхе-кхе…
– Когда накатит, – поспешил добавить я. Еще подумает, что я наркоман!
– И часто с тобой это случается? Накатывает?
– Раз в год, – ответил я, не моргнув глазом.
– Это ничего. Терпимо, – с облегчением вздохнул Сгорбыш. – Вот со мной чаще.
– Вы курите марихуану?!
– Кхе-кхе… Сынок… – Сгорбыш даже поперхнулся. – Кхе-хке…
«Пьет! Он пьет!» – тут же подумал я и не ошибся. Вскоре выяснилось, зачем меня взяли на такую странную должность. Для чего фотографу нужен помощник? В чем заключаются мои должностные обязанности? Меня вызвали в кабинет шеф-редактора, и строгая дама, затушив в массивной пепельнице сигарету, сказала:
– Присаживайтесь, Леонид.
Она была старше меня лет на двадцать, и я подумал, что за свои честь и достоинство могу быть спокоен. Возможно, мы станем друзьями. Настоящими. В том смысле, что нам не обязательно делить постель, если нас объединит общее дело. И я улыбнулся. Она не выдержала и улыбнулась в ответ. Магия моей улыбки посильнее, чем заклятья колдунов, разрекламированных по ящику и в Сети. Они врут, а я весь как на ладони. И улыбка моя честная. Открытая. Потому мне и улыбаются в ответ. Итак, моя будущая начальница улыбнулась и сказала:
– Вы будете работать со Сгорбышем. Я на вас очень рассчитываю, Леонид.
– А что я должен делать?
– Видите ли… – Дама слегка замялась. – Я могу быть с вами откровенной?
– Конечно!
– Павел Сгорбыш – гениальный фотограф. Но… Он пьет.
– Ах, вот оно что!
– И он не в ладах с современной техникой. Слабо разбирается в компьютерах и ненавидит цифровые фотоаппараты. Меж тем…
– Я понимаю. С цифрой работать проще. Так быстрее.
– Именно. Ваша задача номер один: следить, чтобы он не сорвался.
– То есть не давать ему пить?
– Не совсем так, – мягко поправила она. – Трезвенником ему не быть никогда. Но он должен пить в меру. Не уходить надолго в запой и каждый день появляться на работе. Хоть к полудню, но появляться. А задача номер два – обрабатывать снимки. Я имею в виду цифровую фотографию. Как у вас с компьютером?
– Порядок, – заверил я. – Там нет ничего сложного. В программах. Они прилагаются к любому цифровому фотоаппарату. Их надо только установить. А дальше компьютер сам все подскажет. Только на кнопки дави!
– Вот и отлично! – обрадовалась шеф-редактор. – Попробуйте объяснить это Павлу Александровичу. Если у вас это получится, – и она глубоко вздохнула, – я буду вам очень признательна, Леонид.
Я не ошибся: расстались мы друзьями. Главное, я понял, что от меня требуется. И решил немного потерпеть. Ведь она сказала, что Сгорбыш – гениальный фотограф. Господь был ко мне более чем щедр. Он сделал меня красивым и богатым. Он дал мне все, что только возможно. Кроме одного. Я уже начал подозревать, что он не дал мне таланта. Ни единого. Кроме таланта улыбаться так, что люди невольно улыбаются в ответ. Сгорбыш в отличие от меня и беден, и некрасив. Но я бездарен, в то время как он – гениальный фотограф. Не я так сказал. Мне так сказали. Люди признают за ним талант. Я должен понять, что это такое. Иными словами, я должен раскрыть секрет гениальности. Иначе я никогда не стану писателем. А хочется.
И я начал присматриваться к Сгорбышу. Сначала мы не ладили. Он относился ко мне настороженно, я же не люблю лезть людям в душу. Заискивать не умею, оказывать мелкие услуги не считаю нужным. Не забывайте: я материально не заинтересован. У меня за спиной запасной аэродром (лучше сказать космодром): фирма моего папы. Поэтому я могу делать все, что вздумается. И говорить тоже. Спасает меня природная доброта. Антипатия Сгорбыша была мне понятна. Я молод и красив. А он стар и уродлив. Плохо одет. Для противоположного пола непривлекателен. Однажды он спросил:
– И много у тебя было женщин, сынок?
Мы стояли возле моей машины. Я уже сказал, что поменял «Порше» на дешевую (в моем понимании) машину, но у Сгорбыша ведь и такой не было. Надо ли говорить, что речь идет об иномарке? Иномарке из салона, потому что подержанных мои родители не признают. Меня бы не впустили в ворота нашего особняка, явись я на подержанной машине. Похоже, в одежде и обуви Сгорбыш не разбирался, а вот машина произвела на него впечатление.
– И много у тебя было женщин, сынок?
– Достаточно, – осторожно ответил я, потому что не понял: за всю жизнь или за один раз? И попытался-таки вспомнить: сколько? Пока я решал в уме эту сложную арифметическую задачу, Сгорбыш обходил мою машину, цокая языком:
– Це-це-це… Подарок, да?
– Да, – кивнул я.
– От женщины?
Моя мама женщина на все двести процентов, поэтому я снова кивнул.
– Да ты, сынок, везунчик!
– Не могу с этим не согласиться.
– За каким чертом тебе эта работа? – зло спросил Сгорбыш.
– Я хочу понять принцип.
– Принцип? – удивился он.
– Говорят, вы гениальный фотограф… Сгорбыш хмыкнул с довольным видом. На его лице появилось подобие улыбки. И он сразу же стал симпатичнее. Отметив это, я продолжал подлизываться:
– Я хочу, чтобы вы и меня научили.
– Этому научить нельзя, – отрезал он.
– Почему?
– Потому.
Я подумал, что он жадничает. Не хочет делиться секретом. Оно и понятно: я ему никто. Человек в его жизни временный. Значит, надо стать в ней величиной постоянной. Я не хотел перед ним заискивать, но попытался его понять. К примеру, его нелюбовь к цифре. Я имею в виду цифровые фотоаппараты. На мой взгляд, неудобно как раз возиться с пленкой. Но Сгорбыш мое мнение не разделял.
– Цифра… – презрительно говорил он. И надо было слышать,
Представьте, как открывается старая дверь. Медленно поворачивается на ржавых петлях. И раздается скрип.
– Ци-и-ифра… Это ж такая морока!
– Какая морока? – не соглашался я. – Сплошные удобства! Автоматический режим. Самонаводящийся фокус. А снимки? За вас же все сделает компьютер. На нем такие штуки можно вытворять! А что такое пленка?
Я разразился тирадой в защиту цифровых фотоаппаратов, памятуя указания шеф-редактора. Если я сумею уговорить Сгорбыша перейти на современную технику, меня ждет премия. И я заливался соловьем. Сгорбыш смотрел на меня подозрительно, но слушал.
– Но это же так сложно, – вздохнул под конец он.
– Чего там сложного? Включаете компьютер…
– Как-как?
Он смотрел на меня с ужасом. Продвинутые пользователи, обращаюсь к вам. Будьте снисходительны к таким, как Павел Сгорбыш. Для вас все проще пареной репы. Но тем, кому до пенсии два шага… Это не спор о том, что лучше, аналоговая фотография или цифровая. Это конфликт поколений. Отцов и детей, дедов и внуков. Чем стремительнее развивается технический прогресс, тем конфликт глубже.