Наталья Алферова – Авдотья, дочь купеческая (страница 27)

— Никак, сдадут врагу Первопрестольную, ваше Сиятельство? — спросил Михайла Петрович.

— Похоже, к тому идёт, во всяком случае, такой исход возможен. Это сведения тайные, да ты не из болтливых будешь, — ответил генерал-губернатор.

— Про себя сразу скажу. Можете располагать моими складами в Земляном городке. Также гостевым особняком. Братья завтра вам перечень помещений предоставят, и для товаров, и для размещения беженцев, — произнёс Михайла Петрович.

— Что же, заранее благодарен. Так что у тебя за дело? — спросил генерал-губернатор.

— Дочь моя и воспитанница в имении остались, что сейчас под французами. Смогли магическую весточку прислать, что живы-здоровы, скрываются в лесу. Отряд я собрал из десяти человек, чтобы сударушек моих выручить, домой доставить. Прошу разрешение на выезд, чтобы на постах предъявлять.

— Коли не дам, так обходными путями отправишься? — спросил генерал-губернатор, хитро улыбаясь.

— Отправлюсь, — не стал скрывать Михайла Петрович.

Генерал-губернатор рассмеялся, затем достал гербовую бумагу, взял перо и самолично разрешение написал, после чего печатью губернаторской заверил, и на прощание удачи пожелал.

Вышел Михайла Петрович из городского управления с намерением завтра же отправляться за дочерью. На крыльце он чуть не наскочил на задумавшегося мужчину в строгом сюртуке. Мужчина показался знакомым, приглядевшись, Михайла Петрович узнал любимого учителя дочери.

— Николай Николаевич! Какими судьбами?!— воскликнул он.

Тот растерялся поначалу, но почти тут же в глазах мелькнуло узнавание.

— Доброго здоровья, Михайла Петрович, приятно вас видеть. Мы вот с мадемуазель Боне девочек из института вывезли. Пока на постоялом дворе остановились, здесь, неподалёку. Надеялся я, что генерал-губернатор разместиться поможет, а только на среду записаться смог. Придётся временное пристанище искать, постоялый двор — не лучшее место для юных барышень, — произнёс Николай Николаевич.

— Да зачем временное? В моём особняке поживёте. Гостевой я, правда, уже генерал-губернатору пообещал, но тут лучше будет. Комнат хватит, для магичек они приспособлены. Пойдём, показывай, где остановились, прямо сейчас и заберу вас оттуда. До моего особняка — рукой подать, — заявил Михайла Петрович твёрдо, но Николай Николаевич попытался возразить.

— Девочек двенадцать, мы с мадемуазель Боне и кухарка со сторожем, куда вам этакую ораву? — сказал он.

— Небось и больше гостей принимали, — отмахнулся Михайла Петрович и велел: — Веди, пока твои юные безобразницы постоялый двор не разрушили.

Николай Николаевич почувствовал себя так, словно с плеч свалился огромный груз ответственности. Он нисколько не сомневался, что теперь судьба воспитанниц института благородных девиц в надёжных руках.

Получилось так, что двенадцать девочек оказались на попечении его и мадемуазель Боне. Начальница не вернулась из отпуска, а воспитательницы сбежали, не предупредив. Оставались ещё старый сторож и весьма немолодая кухарка, но о них самих требовалась забота. Николай Николаевич, когда узнал о том, что многие жители уезжают из Москвы, первым делом поспешил в департамент просвещения, чтобы им выделили коляски с лошадьми. Кроме телеги со старой кобылкой, при институте другого транспорта не имелось. В департаменте он нашёл лишь чиновников низкого ранга и те, даже если бы очень захотели, ничем бы помочь не смогли. Все имеющиеся в распоряжении департамента коляски, брички, даже телеги направили для эвакуации лазаретов и приютов.

Сообщая неутешительную новость мадемуазель Боне, Николай Николаевич опасался, что экзальтированная коллега впадёт в истерику. Оказалось, он плохо её знал. Совершенно спокойно мадемуазель Боне сказала:

— Попробуем обратиться в каретный ряд. Возможно, мастера будут вывозить кареты. Попросим захватить девочек, сами можем поехать на телеге.

— А если откажут? — спросил Николай Николаевич.

— Тогда отправимся пешком. На телегу посадим младших девочек и кухарку, управлять лошадью будет сторож, — последовал невозмутимый ответ.

— Пешком? — переспросил Николай Николаевич, которому и на телеге было трудно представить изящную француженку, не то, что идущую пешком с остальными беженцами.

— Мсье Николя, — произнесла мадемуазель Боне, — как вы думаете, что происходит с юными девицами, когда в город врывается враг?

— Но девочки… они же совсем дети, — растерянно пробормотал Николай Николаевич.

— Моим сёстрам было двенадцать и тринадцать лет, когда в наш дворец ворвались восставшие, — сказала мадемуазель Боне. — Старая нянька прижимала меня к себе, зажимая рот. Но она закрыла мне рот, но не глаза и уши. Никогда не забуду криков насилуемых матери и сестёр, глухой стук от удара стула о голову отца, торжествующий смех предводителя. Мать и сестёр увели в тюрьму, отца утащили волоком. Меня отбила нянька. Она сумела отправить меня в Россию, куда убегали от революции аристократы и обеспеченные горожане. Теперь моя родина здесь, а не там, где на гильотине казнили моих родителей. И я сделаю всё, чтобы наши девочки не повторили судьбы моих сестёр.

— Бедная моя, что вам пришлось пережить, — произнёс Николай Николаевич. Он потянулся обнять француженку, но та отстранилась, сказав:

— Сейчас не время, Николя.

В Каретном ряду им повезло. Каретных дел мастер Алексеев согласился взять девочек, он действительно собирался вывозить часть своих известных на весь мир карет в Ярославль. Оставалось довольно много экипажей сделанных не до конца, но мастера договорились между собой оставить сторожей, наказав, чтобы, как только неприятель вступит в город, подожгли Каретный ряд сразу со всех сторон. Это рассказал Николаю Николаевичу сам мастер Алексеев, шагающий рядом с учителем около телеги. Своё место он уступил мадемуазель Боне. Вот так и оказались в Ярославле обитатели института благородных девиц.

На следующее утро после того, как в особняке Михайлы Петровича появились новые жильцы, он отправился во главе отряда на спасение своих сударушек. Николай Николаевич уговорил взять его с собой, утверждая, что маг в отряде не помешает. На прощание его обняли ученицы, а мадемуазель Боне сказала:

— Я буду ждать, Николя. Обязательно буду ждать.

Глава двадцать четвёртая. Народный отряд

Время перевалило за полдень. Высоко стоящее солнце проникало даже сквозь занавески. В избе стоял запах луговых трав, развешенных по углам, то ли для отпугивания нечистой силы, то ли просто для сушки. Дуня подумала, что нужно спросить у Ворожеи, но тут же забыла об этой мысли. Она распрямилась и потянулась, благо в избе никого, кроме них с Глашей не было. В течение последнего часа они на большой, размером в половину стола, карте помечали места, где обосновались французы.

— Нужно вот сюда лазутчиков заслать, — произнесла Глаша, обводя пальцем участок с несколькими деревнями, чьи русские наименования были написаны латинскими буквами.

Карту и запечатанный сургучом пакет накануне притащил довольный собой Оська. Его люди напали на гонца, везущего приказ командования генералу-магу, обосновавшемуся в Дунином имении. Это стало понятно после прочтения приказа, в котором генералу предписывалось вместе со всем корпусом выдвигаться к деревне Бородино. Маг носил герцогский титул и ту же фамилию, что и упокоенный кухаркиной кочергой поручик.

— Хоть бы расстреляли за неисполнение приказа вражье семя, прости, матушка барыня, за сквернословие, — произнёс Оська после того, как Дуня перевела содержание письма.

— Хорошо бы, да, боюсь, ещё гонца пошлют, — предположила Глаша, даже не зная, что угадала.

Памятуя недавние странности генерала Жюно, адъютант Наполеона направил двух гонцов с приказом, одного за другим. Отловленный Оськой был вторым.

Глаша, как и подруга, оторвалась от карты и повесила её на специально выструганную для этого доску.

— Эх, нам бы сейчас Павлушины способности к чтению карт и рисованию, — произнесла она. — Как там наши братики?

— Вот я не я буду, если они в ополчение не записались, — ответила Дуня.

— А ну, куда? — раздался снаружи окрик Демьяна.

Он сам себя назначил на должность ординарца Дуни и Глаши, и находился рядом почти неотлучно и во время вылазок, и в поселении язычников, огороженном частоколом и защищённым заклинаниями отвода глаз.

— Лазутчики вернулись! — раздался голос Стеши. — Тётка ногу Евсейке замотает и придут.

Дуня с Глашей переглянулись и кинулись к двери, распахнув, в один голос спросили:

— Ранен?

— Нет, матушка барыня, ободрался о забор, когда в сад ваш лазил, — успокоила Стеша.

Девчонка, помимо дел на кухне, ещё и посыльным бегала.

— Я же предупреждала, к имению близко не подходить, — произнесла Дуня, нахмурив брови.

Но вся сердитость спала, когда она увидела ковыляющего к избе-штабу деда и хромающего внука. Штанина у Евсейки была подвёрнута, а коленка замотана чистой льняной тряпицей.

— Живы и слава Богу, — произнесла Глаша и перекрестилась.

Демьян украдкой вздохнул, дивясь, как таким сердобольным девицам удаётся порядок удерживать.

— Дочки, весть важная, собирайте главных ватажников, — попросил дед.

— Стеша, Демьян, слыхали? Зовите, — распорядилась Дуня и повернулась к лазутчикам: — А вы неслухи, пойдёмте, сначала нам новости обскажете.

Дед с внуком, сообразившие, что наказания за ослушание не будет, бодро поднялись по ступенькам, даже хромота куда-то делась. Они ещё те артисты были, потому их выбрали для разведки. Кто обратит внимание на полуслепого нищего с поводырём? Видел дед, как и соображал, не хуже молодых, но изобразить мог кого угодно, даже юродивого.