Наталья Алферова – Авдотья, дочь купеческая (страница 22)
— Как же, белая кость, голубая кровь, вы уж простите, сиятельства, — говорил купец. — Нам, купцам, кому как повезёт. Откупиться можно. А вот простым людям не позавидуешь, особенно молодым девкам, да бабам помоложе, ежели скрыться от солдатни вражьей не успеют. Простите, сударыни, за такие подробности. Ты, граф, свою жену да сестрицу её тоже бы увозил. Не трогать-то не трогают, да уж больно красавицы юные лакомый кусок. Вдруг какой офицерик французский не устоит. Мои вон дочки и вполовину так не хороши, но увожу от греха подальше. Сам бы я остался в отряде народном или в партизанском, но не отправишь же своих одних во время такого лихолетья.
— Что за отряды такие? — спросила Дуня.
— Партизанские наша армия, до того, как отступить оставила, чаще из гусарских подразделений. Чтобы не было врагу покоя ни днём, ни ночью. А народные из крепостных, мещан, нашего брата — купцов, тех, кто под врагом остался. Все сословия в один ряд встают. Но слухи ходят, что среди дворян и купечества встречаются иуды, что Бонапарту присягают. А среди бедноты кое-кто в разбойники подаётся: и своих, и чужих грабят.
— Неужели это правда? — изумилась Глаша.
— Думаю, правда, барышня, — ответил купец и добавил: — Предатели да лихие люди со времён Христа существуют. Как во время шторма пена наверх всплывает, так и эта гниль проявилась. Но ничего, смоют и эту пену вместе с врагом волны гнева людского.
После отъезда купца Платон стал постоянно уговаривать Дуню уехать. И слуги в доме, и деревенские тоже решили, что барыне их и барышне-магичке уезжать надобно.
— И нас не защитят, и себя погубят, — сказала Аграфена, выразив общую мысль. Платона в качестве защитника и вовсе в расчёт никто не брал.
До Дуни с Глашой эти разговоры доходили, к тому же каждое утро подходил Демьян и спрашивал, не запрягать ли карету. Когда дошла новость, что идёт битва за Смоленск, а в воздухе появился слабый запах гари, Дуня решилась уехать. Увезти Глашу и Платона.
Поскольку Гром не дался запрячь его в карету или коляску, решили, что Платон поедет верхом на нём. Из деревни позвали мужиков, чтобы заколотить окна и двери господского дома. Дуня с Глашей в карете, управляемой Демьяном, и Платон верхом на Громе выехали из имения. Коляска с горничными и вещами должна была отправиться чуть позже, перед самым выездом выяснилось, что нужно укрепить колёса.
Чем дальше отъезжала карета от имения, тем тяжелей становилось у Дуни на душе. В голове крутились слова купца-беженца: «Дворян не трогают… Простым людям не позавидуешь». Дуня приникла к окну, она, не отрываясь, смотрела, как удаляются дома Покровки, колодец с журавлём. Когда деревня скрылась из вида, Дуня не выдержала. Она отодвинулась от окна и посмотрела на Глашу.
— Я с тобой, Дуня. Всегда с тобой, — сказала Глаша, догадываясь о чувствах подруги.
Дуня изо всех сил затарабанила кулаками по передней стенке кареты и крикнула:
— Демьян, стой!!!
Карета остановилась, открылась дверца, в неё заглянули Демьян и подъехавший Платон.
— Что случилось, Авдотья Михайловна? — спросил Демьян встревоженно.
— Разворачивай, мы возвращаемся, — твёрдо сказала Дуня, в ней больше не осталось сомнений, о том, как правильно поступить.
— Дуня, душенька, ты что выдумала? — возмущённо спросил Платон. — Немедленно поехали дальше!
— Нет, мы обязаны защитить своих людей, — ответила Дуня.
— Я твой муж, ты обязана меня слушать! — воскликнул Платон.
— Нет, мы остаёмся, — ответила Дуня спокойно.
Это спокойствие взбесило Платона.
— Ах так? Ну и оставайся! — крикнул он и, пришпорив Грома, понёсся прочь по дороге.
— Он уехал, — потрясённо прошептала Глаша.
Дуня в этот момент мерялась взглядами с Демьяном.
— Даже не думай, — сказала она, наконец, кучеру. — Если решишь помимо воли моей дальше ехать, мы с Глашей выскочим и пешком в имение вернёмся.
Демьян, не выдержав поединка взглядами, кивнул, захлопнул дверцу и отправился на своё место. Карета развернулась и поехала обратно.
— Платон, он… — начала, было, Глаша, так и не пришедшая в себя от поступка мужа подруги. Дуня отрицательно помотала головой, молчаливо призывая не говорить на эту тему. Но сама же и не выдержала, прошептав:
— А я ведь его почти полюбила.
После этих слов села, выпрямив спину и прищурив глаза. Глаша опустила свою руку на Дунину и слегка пожала.
Демьян правил лошадьми и ругал себя последними словами. Оправдываясь перед хозяином, доверившим ему охрану своих «сударушек», бормотал:
— Михайла Петрович, ведь они и впрямь пешком бы пошли. Вот ей богу, пошли бы. Я уж лучше сам обратно доставлю, да там присмотрю.
Платон, проскакав несколько вёрст, опомнился. Он ослабил поводья, замедляя бег коня. Затем остановился. Осознание огромной ошибки, которую совершил, накрыло его с головой.
— Нужно было уговорить, не слушать, силой увезти! — воскликнул он. — Но и сейчас не поздно.
После этих слов Платон развернул Грома и поехал обратно. Правда долго проехать не удалось. На дорогу с одной из троп выезжали несколько всадников в мундирах французских драгун. Офицер крикнул на своём языке:
— Стой, кто таков?
С неожиданной для себя силой Платон сформировал огненный шар и швырнул в французов. Лошади шарахнулись, сбрасывая всадников, раздался треск, запах палёного и ругань, в кого-то магический снаряд попал. Но Платон не стал наблюдать за впервые получившимся применением дара. Он подгонял Грома, пригнувшись и умоляя «аспида» мчаться быстрее. Сзади раздались выстрелы, но конь не подвёл. Он летел чёрной молнией, унося Платона всё дальше и от врагов, и от имения, где осталась его жена.
Глава двадцатая. Фуражиры
Чем ближе подъезжали к имению, тем тревожнее становилось Дуне.
— Что с тобой? — спросила Глаша, заметившая состояние подруги.
— Сердце не на месте, неладное чует, — ответила Дуня.
— Ой, не накликай, подруженька, — со вздохом произнесла Глаша. — Надеюсь, обойдётся.
Но не зря сердце-вещун беду чуяло. Как только карета во дворе остановилась, Дуне хватило в окно её глянуть, чтобы выскочить, не дожидаясь, пока Демьян дверку отворит.
Около парадной лестницы особняка стояли, держа в поводу коней несколько французов в форме рядовых. У входной двери столпились дворецкий, кучер Кузьма, Тихон и ещё несколько мужиков. С видом решительным, словно собирались с голыми руками против сабель с пистолями выступить.
Чуть поодаль от лестницы на коленях стоял Оська, с ненавистью глядевший на французского поручика, уткнувшего кончик сабли в его шею. Завидев карету, Оська попытался вскочить, пользуясь тем, что пленивший его француз отвлёкся. Но поручик чуть сильнее прижал саблю. По шее Оськи потекла тонкая струйка крови.
— Что здесь происходит? Я хозяйка этого имения графиня Долли Лыкова. Извольте объясниться, кто таковы и что вам нужно? — на чистом французском языке произнесла Дуня. Произнесла громко, властно, как никогда до того не говаривала.
Рядовые вытянулись в струнку, их командир возвратил саблю в ножны. Поручик подошёл к Дуне, снял с головы кивер, щёлкнул каблуками так, что звякнули шпоры, и представился:
— Огюст Жюно, командир отделения фуражиров Вестфальского корпуса. Готовим места для размещения штаба, офицеров и рядового состава. Надеюсь, вы предоставите часть особняка, он прекрасно подходит для данной цели, мадемуазель Долли.
— Мадам, — поправила его Дуня, не выходя из роли надменной графини. — Мы с моей сестрой мадемуазель Глафирой всегда рады гостям, мсье Огюст. Что натворили мои люди?
После чего она кивнула на Оську, который так и стоял на коленях, прислушиваясь к чужой речи. Мужики у двери тоже слушали и переглядывались. Слов они не понимали, но уяснили, что барыня французского офицерика с солдатами строит, вон как слушают.
— Ваши люди не пускали в дом, а вон тот и вовсе в драку кинулся, — ответил поручик.
— Они выполняли мой приказ, никого не допускать в имение. В округе много разбойников развелось, — произнесла Дуня и добавила надменно: — Что взять с мужиков, разве они отличат благородных господ от лиходеев?
Глаша, которая при начале фразы напряглась, уж очень двусмысленно прозвучало, слегка успокоилась, подумав: «Не поскользнись только подруженька, по тонкому льду ходишь». Они с Демьяном стояли за спиной Дуни, готовые к любому развитию событий.
Поручик и его люди даже приосанились, у себя их не часто благородными называли, да и Огюст Жюно недавно в офицерское сословие вошёл, и то, благодаря дяде — генералу Вестфальского корпуса, а неофициально — главному магу императорской армии.
— Вон тому наглецу плетей не помешает всыпать, — посоветовал поручик, вновь кивая на Оську.
— Не утруждайте себя, мсье Огюст, я со своими людьми лично разберусь. Пройдите пока с Глафирой в дом. Ваши люди, когда отведут лошадей на конюшню… — Дуня сделала многозначительную паузу, намекая, что рядовым не место в господских покоях.
— Не беспокойтесь, мадам Долли, мои люди бивуак рядом с конюшнями устроят, им не впервой, — произнёс поручик и предложил руку Глафире и повёл «сестру» хозяйки к лестнице.
— Что же, распоряжусь, чтобы кухарка им провиант вынесла, — сказала Дуня и перешла на родной язык: — Кузьма! Тихон! Помогите нашим гостям коней на конюшне разместить. Демьян, распрягай карету и коляску.
Поручик тоже отдал приказ подчинённым, которых было семь человек, идти на задний двор к конюшням, и устраиваться там на отдых.