Наталья Алексеева – Манино счастье (страница 3)
Дальше ситуация развивалась очень быстро. Через несколько дней мать приехала в Петухово, воодушевленная и разгоряченная происходящим. Она обняла Маню и Кирю, раздала им подарки, и сразу они пошли с бабкой прогуляться к реке. А когда вернулись, бабка была неправдоподобно тихой. Только ее красное лицо говорило о том, что пронеслась буря. У матери лицо было заплаканным, но по-прежнему светилось воодушевлением.
– Дети, – сказала бабка тихим хриплым голосом. – Дети… Вашей маме дали в Москве большую квартиру. Там места хватит всем. Вы можете поехать с ней. – Потом бабка откашлялась: – Кто хочет… может поехать с ней.
– Дети мои любимые, поедем домой, в Москву! И ты, Машенька, и ты, Киря! – выдохнула мать и радостно оглядела детей.
Маня и Киря переглянулись. Потом они извинились и на несколько минут вышли из дома во двор. Вернувшись, они все вместе подошли к матери, и Киря, опустив голову, хрипло сказал:
– Мама Люда… ты прости меня… Но я… не могу ехать. Председатель обещал Трофим Матвеичу, что если я здесь останусь, то мне стипендию в техникуме большую дадут, отслужу рядом, в нашей военной части, а потом на новых тракторах работать буду… На новых, понимаешь? А вот Маня может! Маня обязательно с тобой поедет! Она давно хотела!
Бабушка радостно выругалась, почище мужика, а потом громко засмеялась, да так, что слезы заструились из глаз, потом закашлялась. И сквозь слезы и смех прохрипела счастливо, глядя на Кирю:
– Э-э-эх! Патриот какой!
Мать растерянно смотрела на Кирю: она ведь почему-то была уверена в том, что ему тоже захочется в Москву.
– Мам Люда, ты не переживай, я к тебе еще приеду в гости. Летом. Хочешь? – с жаром предложил Киря.
Маня изумленно молчала. Вот это да! Вот как повернулась жизнь! Оказывается, всё складывается как нельзя лучше: и бабка одна не останется, и она, Маня, будет жить в Москве с мамой. И с Варей. Хоть Варя всё это время совсем не вспоминала о сестре.
– А ну вас всех к лешему, – проворчала бабка, – до кондрашки меня доведете.
И, уйдя на кухню, загремела там посудой. Потом она жарила блины с припеком, а потом они, все вместе, долго пили чай, ели блины, болтали и смеялись, как никогда раньше. И в окошках их дома долго горел свет.
Прошло два года. На дворе стоял тысяча девятьсот девяносто второй год.
Мать, Варя и Маня жили вместе в новой московской квартире. Жили по-королевски – у каждой было по комнате, где они делали что хотели.
Мать бесконечно читала, готовясь к урокам, и непрерывно курила, отчего из-под двери ее комнаты выползал едкий дым, который порой сводил обеих дочек с ума.
Мать выглядела уже не так хорошо: она сильно похудела, лицо стало темным, она поминутно кашляла, перестала заботиться о себе. Хозяйством она не занималась. Лишь время от времени готовила дочкам странный суп из тушенки, картошки, морковки и макарон, который Варя едко окрестила «змеиным супчиком». Кавалеров у матери, кажется, не было. Словно тема эта была навсегда для нее закрыта. На вопросы об отце, которые девочки время от времени задавали ей, она по-прежнему не отвечала.
Варя уже училась на первом курсе в университете, на физмате. На том самом, где когда-то училась ее мать. Время от времени они шушукались с матерью и увлеченно рисовали формулы на пыли материного стола. И такие произносили умные слова, которых Маня раньше и слыхом не слыхивала.
Маня поступила в медицинское училище, но с учебой у нее совсем не заладилось. Медицина ей была отвратительна, как и все больные, на которых они, учащиеся, практиковались. Ей их было невыносимо жалко, как ей было жалко и себя, ведь мысль о том, что ее жизнь пройдет среди горшков, стонущих и писающих под себя пациентов, сводила ее с ума.
Одно ее держало в училище – ее единственная подруга Валечка, которая блистала там как настоящая звезда. И, в отличие от Мани, практика вдохновляла Валечку. Уже в первый год учебы она работала без устали и с разрешения старшей медсестры зачитывалась историями болезней, а потом делилась с врачами отделения своими соображениями, да так метко, что те к концу года начали спрашивать ее мнение то в одном случае, то в другом. Все чаще, говоря о ней, преподаватели произносили слова «интуиция» или «дар божий», а иногда и вовсе – «вундеркинд». К тому же Валечка расцветала, и молодые пациенты частенько не могли отвести от нее глаз и дарили ей то шоколад, то цветы.
Но все же Маня старалась и порой засиживалась над тетрадками до ночи, потому что боялась, что если она вылетит из училища, то ее в два счета снова отправят в Петухово.
Мане от этого становилось не по себе. По сравнению и с Варей, и с Валечкой она была даже не средней, а самой последней. От этого Маня начала впадать в тоску. К тому же, несмотря на стипендию, у нее не было денег, чтобы купить себе новое платье, или косметику, или, тем более, тонкие красивые колготки. Всё это стоило очень дорого в недавно появившихся коммерческих магазинах. Она все больше себе не нравилась, отчего отчаянно тосковала.
Прошел еще год. Маня изо всех сил постаралась и все же с грехом пополам окончила медучилище. Валечка же после второго курса, сдав экстерном все экзамены, перевелась в медицинский институт. К тому же у нее начались свидания и почти не находилось времени на подругу.
Сестра Варя к тому времени по-прежнему блистала на своем физмате, а названый брат Киря благодаря знаниям техники блистал в колхозе, научившись чинить все что угодно. Благодаря этому председатель колхоза однажды пошел на поклон к районному военкому, и Кирю не забрали в армию. Так его, к счастью, минула Осетия и прочие горячие точки. Зато колхоз и недавно появившиеся фермеры получили отличного специалиста, который разбирался в тракторах и без которого нельзя было обойтись.
Однажды даже Киря на спор с закрытыми глазами разобрал мотор «МТЗ-82», за что ему аплодировали и Матвеич, и председатель. И Киря так поверил в себя, что собрался наконец с силами и написал письмо в Магадан – туда, куда когда-то уехали его родители. Он уже много лет хотел их разыскать.
В этом же году, в тысяча девятьсот девяносто третьем, в Москве Маня – дипломированная медсестра – думала о том, куда ей идти работать. Валечка уговаривала ее пойти хотя бы медсестрой в районную поликлинику, но Мане этого совсем не хотелось. Для нее это означало прозябание и вечнозеленую тоску на многие годы вперед. Но ей было стыдно сидеть у матери на шее, и она устроилась на работу в маленький коммерческий магазин, где продавалась женская одежда, привозимая из-за границы.
Маня однажды случайно набрела на этот магазин. Он блистал никогда ранее не виданной Маней неоновой рекламой. Одежда, выставленная на витрине, была нездешней, невозможно красивой, сияющей – словно из итальянских и французских фильмов, которые иногда показывали в клубе в Петухове.
Маня таких нарядов никогда раньше не видела, но, увидев, вдруг поняла, что именно этой красоты ей не хватало всю жизнь. Длинные, до самого пола, шелковые, шифоновые, атласные платья с декольте; разноцветные и разнофасонные туфли из тончайшей нежной кожи и натуральной замши; прозрачные, с люрексом блузки; жакеты самого смелого покроя; небывалое кружевное белье.
Маня несколько дней ходила мимо этой витрины, смотрела на все эти богатства не дыша и мечтала сделать все что угодно, только бы прикоснуться к этой красоте.
Хозяин нанял Маню не раздумывая. Огромные голубые Манины глаза говорили ему о том, что перед ним стояла честная, простая девушка.
Маня такой и была. Она дала честное слово хозяину, что будет верой и правдой на него работать. Правда, кое-что из запрещенного хозяином она все-таки делала: тайком она примеряла эти волшебные наряды, смотрела на себя в зеркало и мечтала, что настанет день, и все это богатство станет ей доступно, как оно было доступно покупательницам магазина.
Она совершенно не понимала, откуда все эти роскошные женщины брали деньги, чтобы купить все это (страна только-только приходила в себя от всех этих путчей, денежных реформ и прочих политических потрясений). Но здесь, в этом маленьком коммерческом магазине с нескромным названием «Континент», царила атмосфера роскоши и богатства. Наряды из Италии, США, Франции и Германии приходили каждую неделю, и за этими нарядами исправно каждый день приходили красивые, ухоженные, приятно пахнущие женщины, от одного вида которых у Мани кружилась голова.
И хоть Маня имела дело с этой красотой каждый день, ее зарплаты даже на пуговицы от этих платьев не хватило бы (хозяин магазина был не очень щедрым), однако Маня старательно выполняла план. И благодаря своему природному чутью и умению уговаривать кого угодно и на что угодно, она даже создала целый клуб постоянных покупательниц, которые ценили Маню за старание и обходительность.
Покупательницы, которым Маня звонила, если приходила та или иная подходящая вещь, иногда благодарили Маню приятными пустячками. Хотя… пустячками они были для состоятельных покупательниц, а для Мани это были щедрые дары: то невиданные ею до той поры кондиционеры для волос, странные импортные копченые колбасы (в первый раз Маня подумала, что ей подарили испорченную колбасу, и выбросила ее, пока хозяин ей не растолковал, что это настоящая дорогая итальянская колбаса, называемая «салями»). Иногда в магазины заезжали иностранцы – партнеры хозяина, и порой от партнеров Маня тоже получали подарки – то сумочку-ридикюль из крокодиловой кожи, то дорогую расческу, украшенную стразами, то еще что-то.