Наталья Александрова – Шпион на поводке (страница 25)

Гудронов, изрядно замерзший, искренне ей обрадовался.

— Вы? — удивилась Л. Ирискина. — Что вы тут делаете?

— Вас жду! — честно ответил капитан, он вообще был очень правдивый и бесхитростный человек.

— А зачем? — нахмурилась Людмила. — У вас ко мне еще какие‑то вопросы?

— Ну-у… — Гудронов смущенно потоптался на месте и неожиданно ляпнул, справившись с параличом голосовых связок: — Можно попросить у вас автограф?!

— Автограф? — удивленно переспросила Людмила, почему‑то почувствовав к этому странному полицейскому неожиданную симпатию. — И ради этого вы два часа ожидали меня на морозе?

Все это было заведомое преувеличение и даже явная неправда, потому что на улице было прохладно, но все же не зима, а осень, середина октября. И с тех пор как Сеня Гудронов влез без спросу на репетицию, он успел еще забежать ненадолго в отделение и пообедать с Ананасовым в «Завтраке на траве».

Совершенно случайно у Людмилы оказалась с собой программка спектакля, где все три поросенка весело улыбались с обложки.

На улице писать было неудобно, и Гудронов, расхрабрившись, пригласил Л. Ирискину в небольшую кондитерскую на углу.

Людмила очень любила сладкое. Она прекрасно понимала, что при ее работе эта любовь недопустима, можно даже сказать, преступна, но ничего не могла с собой поделать. И сейчас она не удержалась и выбрала целых два пирожных — корзиночку и яблочный штрудель.

Несгибаемый капитан Семен Гудронов тоже любил сладкое, только тщательно скрывал это от всех, особо опасаясь насмешника Ананасова. Поэтому он, незаметно пересчитав в кармане наличность, решил, что для пользы дела ему тоже необходимо взять два пирожных, и выбрал трубочку с вареной сгущенкой и буше. Официантка принесла еще две большие чашки кофе со сливками и тертым шоколадом.

Далее выяснилось, что, кроме любви к сладкому, у бравого капитана и артистки есть еще много общего. Оба не любили рано вставать, ужасно не любили холодную зиму и терпеть не могли серый цвет. Кроме того, оказалось, что полицейский и артистка любят детей — Людмила потому и выбрала работу в детском театре, а Гудронов долго рассказывал о своих племянниках.

Вообще как‑то так получилось, что капитан ничуть не стеснялся данной особы женского пола и был весел и разговорчив. Возможно, этому способствовало, что Л. Ирискина оставила свою враждебность и вела себя просто и доброжелательно. Она была так непосредственна, что даже попробовала кусочек от каждого Сениного пирожного.

Принимая из ее рук ответный кусочек яблочного штруделя, Гудронов увидел близко ее глаза и смутился до слез.

Чтобы скрыть свое состояние, он принялся много и увлеченно говорить и, сам того не желая, выболтал Л. Ирискиной, какое отношение розовый поросенок имеет к делу. Причем девушке не понадобились наводящие вопросы, Сеня интересничал и рассказывал, до чего у него сложная и опасная работа.

Капитан Гудронов был далеко не первый, с кем судьба сыграла подобную злую шутку, многие мужчины так попадаются. Людмила глядела ему в глаза, слушала внимательно, согласно кивала и очень к месту опускала глаза.

К концу приятного времяпрепровождения у Гудронова сложилось впечатление об актрисе детского театра как об умной, скромной и очень милой девушке.

Неизвестно, что подумала о капитане Л. Ирискина, известно, что она сделала после того, как Гудронов, взглянув ненароком на часы, охнул и заторопился, предварительно выспросив у девушки номер ее телефона.

Официантка унесла пустые чашки, Людмила посидела еще немного за столом, нахмурив брови и кусая губы, потом достала пудреницу и тюбик темно-розовой губной помады. Она тщательно и не спеша накрасила губы, потом долго рассматривала себя в маленькое зеркальце. Казалось, она спрашивает себя о чем‑то и думает, как поступить, причем вопрос этот касается очень важных вещей.

Наконец она пришла к решению, погладила складку между бровей, тяжело вздохнула и нашла в мобильнике хорошо знакомый номер.

— Олька? — спросила она вполголоса. — У меня к тебе разговор…

За неделю до описываемых событий Лола сидела дома и скучала.

С ней случился один из довольно редких приступов депрессии.

Причина этих приступов, помимо плохой осенней погоды, была обычно одна и та же: Лола вспоминала о театре.

«Если бы я не бросила театр, если бы не поддалась на Ленькины уговоры, сегодня, возможно, я стояла бы на сцене в ярком свете софитов и кланялась аплодирующему залу… зрители хлопали бы стоя, кричали «браво», поклонники взбирались на сцену с букетами, а прочие актрисы бросали на меня из-за кулис завистливые взгляды…»

Она предпочитала не вспоминать унылые театральные будни, холодную гримуборную, которую приходилось делить на двоих, а то и на троих, строгого режиссера, который никогда не бывал доволен, как бы она ни выкладывалась на сцене… предпочитала не вспоминать бесконечные репетиции, интриги остальных актрис, которые пытались отобрать у нее хорошие роли, предпочитала не вспоминать бедность, рваные колготки и пальцы, исколотые иголкой из-за того, что она сама перешивала свои театральные костюмы…

Сейчас ей казалось, что театр — это сплошной праздник, успешные премьеры, цветы и овации.

И как раз в такой момент ей позвонила старая знакомая по театру Люда Ирискина.

Людмила принялась расспрашивать Лолу о жизни, была удивительно внимательна, говорила с неестественно жизнерадостной, приподнятой интонацией, в общем, чуткая на фальшь и театральность Лола быстро сообразила, что той что‑то от нее нужно.

— Людка, — перебила она знакомую, — тебе что, денег в долг дать? Так ты так и скажи! Мы же с тобой тыщу лет знакомы!

— Каких денег! — обиделась Ирискина. — Зачем денег? Что я, нищая, что ли… но вообще‑то, Оль, я тебя и правда хотела кое о чем попросить…

— Ну так скажи прямо! Что ты ходишь вокруг да около!

— Ты ведь актриса, Оля… это же как езда на велосипеде, навык остается на всю жизнь…

— Ну, допустим! — Лола все еще не понимала, к чему клонит Людмила.

— А не могла бы ты меня подменить в одном спектакле? Понимаешь, мне очень нужно быть в другом месте, а режиссер у нас — просто зверь! Он и репетицию‑то ни за что пропустить не позволит, даже с температурой, говорит, что единственная уважительная причина для прогула — это смерть, а уж чтобы пропустить спектакль, об этом и речи быть не может! Он меня запросто на декорации повесит!

Лола снова вспомнила огни рампы, цветы, аплодисменты… все то, чего ей так не хватало в жизни… Людмила позвонила ей удивительно вовремя!

— Да, но я ведь ни разу не репетировала роль… — спохватилась она, когда уже почти дала согласие. — Я ведь даже текста не знаю… больше того, я даже не знаю пока, что за спектакль!

— Да не бойся, роль очень простая! — снова залебезила Ирискина. — Я тебе текст завезу, ты его в два счета выучишь… главное, войти в образ, но с этим у тебя не будет проблем…

— А какой образ‑то? — переспросила Лола, почувствовав неладное.

— Положительный образ… — мялась Людмила. — Очень симпатичный… обаятельный…

— Ну ты скажешь наконец? — выпалила Лола, теряя терпение.

— Пятачок!.. — выпалила Людмила.

— Какой еще пятачок? — недоуменно переспросила Лола.

— Лучший друг Винни-Пуха… спектакль так и называется — «Винни-Пух и все-все-все…»

— Так что, я должна играть поросенка?! — ужаснулась Лола. — Да как ты могла мне такое предложить? Мне, которая играла Офелию и Джульетту! Мне, которая играла леди Макбет и Марию Стюарт! Мне, которая играла Виолу в «Двенадцатой ночи»! Как у тебя только язык повернулся? Может быть, ты предложишь мне сыграть полкило ветчины, которую сделали из этого самого Пятачка? Что уж там, не стесняйся! Мы ведь с тобой столько лет знакомы!

— Между прочим, ты помнишь — во время обучения актерскому мастерству нам приходилось играть даже корку засохшего сыра! — напомнила ей Ирискина. — А на втором курсе Сигизмундов велел сыграть садовую скамейку, и ничего, играли! Олька, ну я тебя просто умоляю, у меня безвыходное положение! Мне очень, просто очень нужно быть во время спектакля в… в одном месте! И между прочим, если бы ты ко мне обратилась, я бы все сделала для подруги! И делала, кстати, а ты уже забыла! Правду про тебя говорили, а я еще не верила!

— Что это про меня говорили? — вскричала Лола. — Какие еще сплетни? Признавайся немедленно!

— Говорили, что тебя выгнали из театра, потому что жена режиссера пригрозила ему разводом, если он немедленно от тебя не избавится! Говорили, что она адвоката даже нашла, специалиста по разделу имущества! И обещала своего муженька оставить ни с чем! Он испугался, конечно, ну и…

— Какая ужасная ложь! — возмутилась Лола. — Во-первых, он вообще не женат, а во‑вторых, я сама уволилась, потому что мне надоел их задрипанный театр! И ты поверила?

— Нет, конечно, но теперь уж и не знаю, — протянула Людка. — Ну ладно, подруга, не хочешь — как хочешь, я так и думала, что ты откажешься! Ладно, попробую найти кого‑нибудь другого…

— Постой! — воскликнула Лола за мгновение до того, как Ирискина повесила трубку. — А роль‑то хоть со словами?

— А как же? — Людмила оживилась. — Да это вообще самая главная роль… после Винни-Пуха, конечно. Очень, между прочим, выигрышная роль! Пятачок — это такой скромный, маленький и вместе с тем героический персонаж…

Перед Лолиным внутренним взором снова предстала сцена… огни рампы… аплодисменты… ни с чем не сравнимый запах театра… конечно, поклонники вряд ли будут карабкаться на сцену, чтобы вручить букет цветов поросенку, но вообще, маленькие зрители — очень благодарная публика, они так живо реагируют на актерскую игру, так остро чувствуют фальшь… кажется, Станиславский говорил, что угодить ребенку труднее, чем взрослому зрителю!