Наталия Вико – Упоение местью. Подлинная история графини Монте-Кристо (страница 5)

Слова об исключениях показались Ирине обнадеживающими и льстили самолюбию, потому что мужчинами лучше управлять, чем принадлежать им. Это она сегодня уже для себя решила.

Порфирий говорил и говорил, а Ирина, слушая его тихий, ровный, почти равнодушный голос, провожала взглядом его размеренное, как качание маятника, движение из стороны в сторону и впитывала слова мага жадно, мысленно примеривая услышанное на себя.

– И вот еще что…

Она вздрогнула, словно очнувшись от забытья. Порфирий стоял напротив и смотрел как будто сквозь нее. Почувствовала непривычное ощущение, словно множество иголочек вонзилось в затылок.

– Запомните то, что я вам сейчас скажу. Это важно. Потому что время смутное наступает.

Ирина подняла глаза, ожидая продолжения.

– Надеюсь, вы любите русские народные сказки? – неожиданно спросил Порфирий.

«Право, нелепый вопрос! – подумала она и неопределенно повела плечами. – Конечно же, люблю, но вот стоит ли в этом признаваться? Что если я скажу «да», а он улыбнется снисходительно, как взрослый ребенку?»

– Любите не любите, – Порфирий сделал вид, что не заметил замешательства, – но образ шапки-невидимки вам, думаю, знаком?

Ирина чуть улыбнулась, вспомнив, что в детстве мечтала именно о такой шапке, чтобы гулять, когда и где захочешь, наблюдать за скрытыми и оттого еще более интересными сторонами взрослой жизни или же сесть на поезд и невидимо для всех отправиться в путешествие в далекие страны…

– И действительно, кому из нас в детстве не хотелось надеть ее? – понимающе улыбнулся Порфирий. – Так вот, – он сделался серьезным. – На самом деле шапка-невидимка – это всего-навсего тот объем поля, где отсутствует вибрация человеческой мысли. Бывают ситуации, когда человеку для спасения своей жизни необходимо стать невидимым, а для этого надо перенестись центром своего сознания совсем в другое место, проще всего – в воспоминания, не отвлекаясь и никоим образом не реагируя на происходящее вокруг, и тогда он становится неприметным и, следовательно, не излучает в окружающую среду абсолютно ни-че-го. Эта практика пришла к нам с Востока. Ниндзя, например, очень хорошо тушили активность своего мозга в ощущаемом людьми диапазоне.

Ирина не знала слова «ниндзя», но спросить постеснялась. Однако Порфирий снова словно прочитал ее мысли.

– Ниндзя – это японские лазутчики, обладающие поистине мистическими способностями в искусстве маскировки. Над этим мы тоже будем работать. Время грядет смутное… – еще раз повторил он.

– Да, время тревожное, – Ирина согласно кивнула. – Господин де Туайт… – все же решилась она задать вопрос.

– Маг, – поправил тот.

– Маг, – послушно выдохнула она. – Скажите, вы знаете…

– Знаю, – едва заметно улыбнулся Порфирий, из глаз которого исходил теплый свет.

– Тогда скажите, что… что будет с… – Ирина растерянно замолкла, потому что вопрос, готовый сорваться с губ, вдруг показался несерьезным. Хотела спросить, что будет с ней самой… – Что будет с… Россией?

– С Россией? – Порфирий подошел совсем близко и печально взглянул ей в глаза. – Россия разлетится в клочья, – тихо проговорил он, – но ты обретешь свою любовь.

– Счастливую? – чуть слышно спросила Ирина.

– Любовь – это уже счастье. Именно так, – ответил Порфирий и почему-то отвел взгляд.

Домой Ирина возвращалась на извозчике. Холодный злой ветер, прилетевший неизвестно откуда, врывался внутрь пролетки, заставляя прятать лицо в воротник. Облака пытались укутать озябшую луну пушистым дымчатым мехом. Ветер рассерженно гнал их прочь, потому что не терпел соперников. Луна желтым глазом выглядывала из-за облаков и снисходительно наблюдала за ночным городом, скрывая вечные тайны на обратной стороне своей души…

Ирина вошла в квартиру, отдала Василию пальто и сразу же направилась к кабинету отца, зная, что, кроме кабинета, он нигде быть не может, потому что любит работать допоздна, зачастую засыпая на огромном кожаном диване у письменного стола. Подошла к неплотно прикрытой двери и замерла, услышав приглушенные голоса.

– Так что, Сергей Ильич, придется вам к осени снова перебираться в Петроград.

Узнала голос Керенского.

– Георгий Евгеньевич надеется, что вы примете это решение с пониманием. Он человек мягкий, но, что касаемо дела нашего Братства, в решениях последователен. И жесток.

– М-да… Прямо скажем, несколько неожиданно, – в тоне отца послышалось замешательство. – Но… передайте князю Львову, что конечно же, конечно же…

Ирина начала уже отходить от двери, но, услышав следующую фразу, приостановилась.

– А вы уверены, что другого выхода нет? – Голос отца звучал удрученно. – Я не о себе, Александр Федорович, вы понимаете. Я о государе императоре.

– Другого выхода? – послышался шум отодвигаемого стула. – А вы что же, друг мой, не видите, что происходит? Государь слаб, ему не хватает решимости. Или будем ждать, пока Россия разлетится в клочья?!

Последняя фраза заставила Ирину подойти ближе к двери.

– Вспомните, дорогой Сергей Ильич, Александра Третьего! Что он ответил своему министру в Гатчине, когда тот настаивал, чтобы император немедля принял посла какой-то там великой державы? А?! – В голосе Керенского послышались горделивые нотки. – «Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать!» Вот ответ, достойный российского самодержца! Вот каков должен быть государь император великой страны! А Николай Александрович? – Керенский сделал паузу, словно давая возможность отцу самому мысленно ответить на этот вопрос. – Государь страдает от своих же душевных качеств, ценных для простого гражданина, но недопустимых, даже роковых для монарха.

– Пожалуй, вы правы, – услышала она голос отца и нахмурилась. Об императоре нельзя говорить дурно. Никому.

– Рок превращает прекрасные свойства его души в смертоносное орудие! – горячо воскликнул Керенский.

В коридор из своей комнатушки выглянул Василий, явно собираясь что-то сказать. Ирина приложила палец к губам и направилась к себе в спальню.

Во сне Ирине привиделся Керенский. Александр Федорович, одетый во френч защитного цвета, бесцеремонно ворвался в квартиру Порфирия и требовал, чтобы тот немедленно отдал ему «динаминизированный нервный флюид», без которого совершенно невозможно спасти Россию. А Порфирий, лукаво улыбаясь, говорил, что никакого флюида у него больше нет, потому что не далее как вчера вечером весь флюид уже был передан одной юной особе с очень засоренными каналами.

«И я тоже не отдам. Никому ничего не отдам. Что мое, то мое. И никогда ни о чем не пожалею…» – блаженно улыбнулась Ирина во сне.

2

К осени 1916 года положение на фронте стало еще тяжелее. Воздух, пронизанный тревогой и предчувствием неминуемого краха, словно лишал возможности вздохнуть полной грудью. Лица людей были хмуры и озабочены. Войной были ранены все…

3

После переезда в Петроград, где они с отцом поселились в своей старой квартире на набережной Мойки, Ирина вместе с подружкой по Смольному институту Леночкой Трояновской пошла работать в госпиталь и почти забыла о московском одиночестве и невостребованности. Впрочем, последним месяцам, проведенным в Москве, она была благодарна за знакомство и возможность общения с Порфирием, у которого многому успела научиться. В ней словно появился внутренний стержень, а вместе с ним – уверенность, что обстоятельства, какими бы они ни были, не смогут ее сломить.

В стенах госпиталя, где она дежурила через день, жили боль и страдания. Боль, казалось, пульсировала и пыталась пронизать и подчинить себе все вокруг. Ирина почти физически чувствовала это. Боль пряталась в каждом уголке, дожидаясь своего часа, а потом выползала и хватала за горло, заставляя плакать и кричать несчастных, искалеченных войной людей. Раненые жили с болью и умирали с ней, но боль не уходила вместе с умершими, а замирала где-то в укромных уголках, поджидая новую жертву. Обходя по ночам палаты и всматриваясь в лица лежащих на койках солдат, Ирина чувствовала, что нужна им не только как сестра милосердия. Раненые смотрели на нее как на надежду – весточку из другого, нормального мира, где течет обычная человеческая жизнь – без крови и мучений, жизнь, пряный вкус которой ты ценишь только тогда, когда вырван из нее обстоятельствами или чьей-то безжалостной волей. За месяц работы в госпитале Ирина почти безошибочно научилась определять, кто из тяжелораненых выживет, а кто – нет. И часто это не зависело от тяжести ранения. Те, кто хотел жить, каждым произнесенным вслух словом, как дикий виноград, цеплялись за шершавую кору жизни. Они просили выслушать или просто поговорить. Ирина садилась рядом и говорила. Умирали те, кто дочитывал книгу жизни молча…

Сегодня в госпитальных палатах было непривычно тихо. На стене мерно стучали старые больничные ходики. Хотелось спать. Подперев голову руками, Ирина пыталась читать, с трудом заставляя себя сосредоточиться.

– Сестрица… – донеслось из послеоперационной палаты. Торопливо убрав в ящик стола книгу, взятую в Москве у Порфирия, Ирина подошла к лежащему на койке у окна изможденному сероглазому парню с тяжелым ранением в живот и наклонилась к нему:

– Я здесь.

– Пить… пить… водицы… – проговорил тот, с трудом разомкнув спекшиеся губы.

– Нельзя. Доктор не разрешил, – она намочила марлю в стакане с водой и промокнула ему губы, а потом поправила сползшую простыню в застиранных желтых разводах – следах крови тех, кто побывал здесь раньше.