Наталия Вико – Тело черное, белое, красное (страница 3)

– А как, господа, у нас говорят обвинители? – вступил в разговор Керенский, приглаживая короткие волосы ладонью. – Я могу вас развлечь примерами, – он весело оглядел гостей. – Негодуя против распущенности нравов, заявляют: «Кулаку предоставлена свобода разбития физиономии».

Шаляпин зычно захохотал, перекрывая смех гостей.

– Каково? – воскликнул Керенский, довольный произведенным впечатлением. – Или… – он на мгновение задумался, – желая сказать, что покойная пила, выговаривают: «Она проводила время за тем ужасным напитком, который составляет бич человечества».

– Да-да, у меня тоже пример уморительный есть, – подхватил Сергей Ильич, радушно подливая гостям водки. – Защитник, желая объяснить, что подсудимый не успел вывезти тележку со двора, а посему еще не украл ее, торжественно произнес этакий спич: «Тележка, не вывезенная еще со двора, находилась в такой стадии, что мы не можем составить определенного суждения о характере умысла подсудимого». Ваше здоровье, господа! – он пригубил напиток.

Шаляпин, до того сидевший нога на ногу, поставил на стол опустошенную рюмку, нанизал на вилку и с видимым удовольствием положил в рот шляпку соленого гриба и, наконец, тоже включился в разговор, наполнив сочным басом все пространство гостиной:

– Надо просто говорить!

Гости повернули головы в его сторону.

– Просто – не значит плохо. И здесь я полностью согласен с господином Мановским.

Лицо профессора расплылось в признательной улыбке.

– Вот, к примеру, как просто сказано: «Каин убил Авеля». Ну-ка, а у нас в судах как бы это прозвучало? Даже предположить боюсь… – весело оглядел он собеседников.

– «Каин с обдуманным заранее намерением лишил жизни своего родного брата Авеля…» – сказал Керенский.

– Браво! – расхохотался Шаляпин и даже захлопал в ладоши.

– Именно так! – профессор Мановский чуть не подскочил с места. – Именно так, господа! Именно «с обдуманным заранее намерением лишил жизни»! Но отчего? Чего ж не сказать просто «убил»? Да потому, что простое слово «убил», видите ли, смущает. «Он убил из мести», говорит какой-нибудь оратор и тут же, словно испугавшись ясности и краткости выраженной им мысли, спешит добавить: «И тем самым присвоил себе функции, которых не имел!» Да разве же дело в функциях, когда говоришь об убийстве? Да-да, господа, не смейтесь! Я этот пример студентам рассказываю и сам всякий раз удивляюсь – сколько же у нас дураков!

– О-о, насчет дураков – это и я вам понарассказать могу… – Шаляпин потянулся к рюмке, предусмотрительно наполненной хозяином. – Кстати, Сергей Ильич, «ужасный напиток, составляющий бич человечества», у вас о-очень хорош! Дома приготовляете или из ресторана приносят?

– Домашнего изготовления, конечно, – благодарно улыбнулся Сергей Ильич. – Мой Василий такой мастер в этом деле! Старинные рецепты знает. Мы и до введения сухого закона в основном свое вино пили.

– Так вот, – Шаляпин с видимым удовольствием опрокинул рюмку в рот, – давеча, стыдно сказать, господа, – он покосился в сторону Ирины и понизил голос, – пожаловал к нам в театр…

Ирина опустила глаза и продолжила чтение снотолкований.

«Пощечина – мир и единение между супругами…» Ничего себе! Так… на что же смотреть? А может, смотреть надо на слово «краснеть»? – она вернулась назад. – Та-ак… «Кр… Крокодил – близкая смерть…» О, Господи!» – быстро перекрестилась…

Дружный смех мужчин снова заставил ее оторваться от чтения.

– …Слово, бесспорно, великая сила, которая может побудить к действию, но может и оправдать бездействие! – услышала она наполненный трагизмом голос отца. – Недавно в заседании Государственной думы представитель одной политической партии торжественно заявил: «Фракция нашего союза будет настойчиво ждать снятия исключительных положений». Вслушайтесь только, господа! Каково словосочетание! «Будет настойчиво ждать!» – Сергей Ильич горько усмехнулся и махнул рукой.

«Как же надоели бесконечные разговоры о политике! – подумала Ирина. – Люди буквально доводят себя до истерии. Любовь к России стала для них поистине сизифовым трудом! Ежедневно до изнеможения катят в гору камень патриотизма, потом отправляются спать, а камень скатывается вниз, и они на следующий день снова приступают к той же сладостно-бесконечной работе. Порой кажется, что находишься в зрительном зале огромного театра, где каждый желающий может выйти на сцену и исполнить свой собственный этюд на тему „Я и Россия“. Не зря матушка говорила, что хоть много есть вокруг людей достойных и благополучных, однако, коли начинают они бить себя кулаком в грудь, то и дело повторяя последнюю букву русского алфавита, человеку смышленому сразу же становится понятно: как раз с собственным „Я“ они и не в ладах, – она откинулась на спинку кресла. – Россия… Как красиво называется моя страна! Здесь точно рождаются только люди, отмеченные печатью Божией. Потому что только избранники Божии могут так страдать. Христос умер в страданиях и воскрес ради всех людей, и вот теперь православные люди, живущие в России, также страдают и умирают за всех людей на земле. И те из них, кто отдал ей весь талант, все силы, всю любовь и испытал всю боль от безысходности этой любви, непременно воскреснут. Непременно».

– …всегда одетая как простая сестра милосердия…

«О ком это они? – Ирина прислушалась. – Похоже, о сестре Государя, Ольге Александровне».

– … она начинает свой день, господа, не поверите, в семь утра и часто не ложится спать всю ночь, ежели необходимость возникает перевязать прибывшую партию раненых. А солдаты, – полковник, опустошив рюмку, расстегнул верхнюю пуговицу на кителе, – солдаты отказываются верить – и их можно понять! – что сестра милосердия, перевязывающая им раны, – родная сестра Государя и дочь императора Александра Третьего!

– Удивительно, господа! Женщины в России – это вообще феномен, – всплеснув руками, неожиданным фальцетом воскликнул профессор Мановский. Краем глаза заметив, что Ирина с интересом повернула голову в его сторону, он воодушевился еще больше. – Даже те, кто рожден был на другой земле, попадая сюда, начинают служить России, порою превращаясь почти в святых! Женщины в истории России – это нечто высокое и трагичное, непередаваемое словами! – сказав это, бросил взгляд в сторону Ирины, которая поспешно опустила глаза, сделав вид, что неотрывно изучает журнал.

«…Спать с негром (женщине)» – трудная беременность… „с мертвым негром (женщине)» – Ирина поморщилась, – счастливое известие, конец заботам“. „Спать с негром“. Приснится же кому-то такое! Может „щеки“? – предположила она. – Где же эти „щеки“? – она перевернула страницу. – Нашла! „Щеки – похудевшие – семейная досада… покрасневшие (девушки) – помолвка“. Помолвка?! Значит, мой сон означает скорую помолвку?! Смешно! Я никогда не выйду замуж! Никогда!» – Ирина закрыла журнал и, желая удостовериться в правильности умозаключения, окинула взглядом уже разгорячившихся от напитка мужчин.

– …Вот слушаешь вас, военных, – раскрасневшийся отец, повернулся к полковнику, – и думаешь: бросить, что ли, все к чертовой матери – и на фронт! Там ведь все ясно: вот – враг, вот – друг! А здесь…

– Да, господа, бедная, бедная Россия… Что нас ждет? – грустно воскликнул профессор Мановский.

– Нужна твердая рука, господа. Тогда будет порядок, – решительно заявил полковник, подливая себе водки.

Ирина вздохнула.

«Нет, пожалуй, я не хочу быть мужчиной, – решила она. – Это скучно. Очень скучно. С утра до ночи – дела, работа, споры о судьбе страны, попытки доказать другим, что Россия идет абсолютно не туда, куда предназначено, необходимость при этом непременно пить горькую водку – страсть какую противную, – она это уже знала, потому-что недавно тайком попробовала, – потом домой, а там – жены, с которыми тоже надо о чем-то разговаривать… Впрочем, почему о чем-то? О балах, нарядах, украшениях, которые были надеты на ком-то, о проказах детей и невозможности из-за войны поехать на воды в Баден-Баден… А утром – снова дела, работа и споры о судьбе страны… Нет. Я точно не хочу быть мужчиной!» – она снова открыла журнал и сразу наткнулась на небольшое объявление:

«Вниманию дружелюбного читателя! Открытие сокрытого. Обучение развитию психических сил человека. Большой Афанасьевский переулок, дом тридцать шесть. Квартира четыре. Ежедневно. С шести вечера. Порфирий де Туайт».

«Какое забавное имя, – оживилась Ирина. – Порфирий, да еще де Туайт».

– Ирэн, дитя мое, – прервал ее мысли отец, – тебя что-то совсем не слышно. Не задремала ли ты, часом, от наших разговоров? И то, мужские беседы – не для девичьих ушек… – он глянул многозначительно.

«Все понятно, – подумала Ирина. – Мешаю. Сейчас начнется разговор на тему „Что делать?“ Ох, видно, все мы – дети Чернышевского! А что же мне самой сейчас делать?»

Напольные часы, гулко пробив пять раз, подсказали ответ.

«Ежедневно. С шести часов. Большой Афанасьевский, тридцать шесть. Это же совсем недалеко», – Ирина отложила журнал и поднялась.

– Простите, господа, вынуждена вас покинуть. Увлеклась чтением и забыла, что в шесть у меня курсы. Да-да, курсы… В шесть, – повторила она, убеждая себя в правильности принятого решения.

– Курсы? – облегченно переспросил отец, снова наполняя рюмки. – Ну, иди, Ириночка, раз уж надо.