Наталия Терентьева – Два солнца в моей реке (страница 4)

Поэтому когда солнечным осенним днем я села в столовой, размышляя о том, как лучше закончить статью – вопросом, или все-таки сформулировать мою гипотезу как ответ, в котором я не вполне уверена, и столкнулась взглядом с внимательными темными глазами, в которых тут же вспыхнули те самые удивительные веселые искорки, которые освещали мою жизнь с того дня в течение самых лучших четырех лет в моей жизни, я сначала ничего не поняла. Не поняла, что я теперь другая. Что всё сместилось, всё поменялось – верх и низ, расписание будней и выходных, мои желания, мои тревоги, мои радости и мои планы. В них теперь навсегда – так мне казалось поначалу – появился другой человек.

Я не могла сразу спросить, женат ли он. А он не говорил. Я видела, что он живет один. И собиралась спросить каждый раз. И боялась. Да, боялась. Это трусость, это слабость, это, наверное, непорядочность. И поэтому мои страдания теперь заслужены. Как это легко сказать другому. И как трудно – себе.

Когда через три месяца безоблачного счастья однажды он произнес: «Я должен был сказать раньше… Я не мог. Прости, я боялся, что ты уйдешь», счастье закончилось, и потянулись дни, недели и месяцы постоянной вины, боли, огорчений. Видеться с ним каждый день на работе – больно. Не видеться – еще больнее. Он приходит и уходит – больно. Не приходит совсем – невыносимо. Он тоже извелся, как может известись мужчина, у которого, в принципе, все есть. Жена, любимая жена, я уверена в этом. Дети, хорошие, здоровые, веселые подростки, похожие на него и на жену. Интересная работа с высоким окладом – декан получает в пятнадцать раз больше, чем любой другой преподаватель. Квартира в центре нашего старинного города, в новом доме. И еще я. Любимая женщина – да, наверное, любимая, ведь всё, что было, не может быть ничем иным, как любовь. Что было и что есть. Ведь это он пишет: «Пожалуйста, ответь мне, я больше так не могу», а не я. Я просто стараюсь как можно меньше думать о том, что было.

Сначала я жила в прошлом, в этих четырех годах. То пыталась понять, где был тот момент, когда можно было ничего не начинать – жить и жить, как прежде, без любви и без страданий. Старалась попасть мысленно в тот момент и сделать по-другому. Ведь так часто кажется – вот сейчас мы в прошлом чуть подождем или, наоборот, поспешим, или не скажем то самое слово, перечеркнувшее всё, и что-то изменится. А прошлое изменить невозможно. Разве что чуть-чуть подкорректировать в своей собственной голове. То мучила себя тем, что вспоминала – как было хорошо, когда я еще не знала, что на самом деле у моего Саши есть жена. Что место рядом с ним занято, занято давно и навсегда. Наверное, кто-то другой на моем месте сказал бы: «Как навсегда? Жена – не стена, подвинется».

«Олюшка…» На экране моего телефона появилось только одно слово и цветочек – фотография нежно-палевой розы из нашего Ботсада, где мы гуляли с ним не раз, и осенью, когда розы доцветали до самых заморозков, и зимой, когда смотреть особо не на что – на вечнозеленые хвойные и друг на друга, и весной, когда Ботанический сад наполняется ароматами нарциссов, гиацинтов, и, конечно, летом. Теперь я не хожу в Ботсад. Я перевернула телефон, чтобы не видеть продолжение Сашиного послания, я видела, что он дальше что-то пишет.

Не знаю, зачем мне нужна эта моя гиперпорядочность. Может быть, это что-то совсем другое. Может быть, это страх. Страх сделать что-то, что нанесет боль другому человеку, и эта боль потом отзовется во мне самой. И я даже не буду знать, отчего у меня вдруг заболела селезенка или нога. Просто чужая боль материализовалась вот таким образом. Не знаю. Я не святоша, не монахиня, и, наверное, почти неверующая. По крайней мере, в того Бога, в которого надо верить, соблюдая придуманные людьми законы, я не верю – почти не верю. Они придуманы так давно, что воспринимаются как божественные. А ведь они придуманы такими же людьми – у которых была совесть или ее не было, у которых болели ноги, голова, зубы, умирали родные, которым было нечего есть или, наоборот, нечего делать. Мы ведь даже точно не знаем, кто именно что придумал. Так, все наши установки – это плод коллективного разума таких же людей.

Ко мне верующие почти не ходят, потому что все психологические проблемы привыкли решать в другом месте. Хотя бывают и исключения. Полгода назад ко мне пришла женщина с историей, которая заставила меня саму задуматься над, казалось бы, очевидными вещами. В семье, живущей по христианским законам (внешне, по крайней мере), дочь-девятиклассница стала категорически отказываться ходить на службы и исповеди, соблюдать посты и все прочие внешние атрибуты веры и принадлежности к церкви. Мало того, она выкрасила свои прекрасные пепельные волосы в черный цвет, вставила кольцо в нос и вступила в какие-то опасные группы в Интернете. Ссоры, скандалы, увещевания не помогают. Чем больше родители бились, тем больше она отдалялась.

Женщина спрашивала меня, что делать, потому что обычные ее советчики не помогли ни ей, ни дочери, ни их отношениям. А я стала в очередной раз думать о том, чего же на самом деле хочет в данной ситуации Бог, если он где-то есть и думает о нас. Предложила женщине прийти вместе с дочкой. Но немного не успела – девочка сбежала в Москву, прислала оттуда одну фотографию с новыми друзьями, явно мало интересующимися верой и религией. И побежала дальше – поехала в Питер, в Калининград (благо в пятнадцать лет уже разрешено свободное передвижение по стране и даже трудоустройство), оттуда еще куда-то. Женщина пришла ко мне еще раза два, во всем винила атеистов, сатанистов и депутатов, все уменьшающих и уменьшающих возраст полной самостоятельности подростков. И просила помочь как-то связаться с дочерью и найти нужные слова, чтобы та услышала и вернулась домой.

Мои размышления прервала Юлечка, заглянувшая в дверь со словами:

– К вам пришли!

Юлечка за несколько месяцев работы как будто не привыкла, что к нам обязательно кто-то должен приходить, иначе нас просто закроют. Юлечка приходит на работу совсем не затем, чтобы записывать в журнал посетителей и отвечать на вопросы по телефону и в онлайне. Она хочет общаться со мной, пить кофе со вкусом ненастоящей ванили, клубники, орехов, кокоса, грустить или листать ленту с котиками и смешными мемами, читать чьи-то посты, записывать свои «истории», маленькие видеорассказики, у окна, где идет дождь, снег, дует ветер или поют птицы и сияет солнышко, и это у нее получается, когда ни у одного из жителей нашего города не болит душа. А такое бывает крайне редко. Вот и сейчас Юлечка с тяжелым вздохом впустила в мой кабинет женщину в светлом костюме, стройную, приятную на вид, мою ровесницу или чуть старше.

Пока я быстро пыталась понять о моей посетительнице всё, что можно понять с первого взгляда, та оглядела кабинет, задержала взгляд на стуле у моего стола, прошла к дальнему от меня окну и там встала. Всего у меня в кабинете три окна, на юг и на запад, благодаря чему в кабинете всегда светло.

– Возьмите стул.

– Нет-нет… Я постою…

– Хорошо.

Я стараюсь не спорить с теми, кто приходит ко мне, по крайней мере, в первые минуты.

– Даже не знаю… Ведь моя фамилия вам не нужна?

– Нет, конечно.

– Но девушка спросила, как меня зовут…

– Вы сказали?

– Еще нет.

– Вы можете назвать любое имя, просто мы записываем посетителей. У нас полная анонимность. Желательно оставить любой удобный вам настоящий контакт.

– Ладно… Допустим, я Татьяна… В общем… я хотела рассказать кому-то, чтобы перестать постоянно думать об этом.

– Конечно, я слушаю вас. Может, все-таки присядете?

– Нет.

Все так же стоя у окна, женщина начала говорить. О том, что муж как-то странно себя ведет, то ли любит ее, то ли уже не любит.

– Я не понимаю, что с ним. Вроде все нормально. А вроде и нет. И… – Женщина замолчала. – Зря я, наверное, пришла.

Я постаралась как можно благожелательнее кивнуть – не в том смысле, что она зря пришла, а имея в виду «Продолжайте, продолжайте!..» Хотя сама не знаю почему, мне было трудно ее слушать. Я почти точно знала – нет у нее никакой серьезной проблемы. Середина дня, делать нечего, явно нигде не работает… Я остановила саму себя – не имею права. Даже если не работает, даже если от нечего делать пришла. Но пришла же! Счастливые ко мне не ходят. А было бы здорово, если бы вдруг пришел кто-то и сказал: «Представляете, я такая счастливая!» Кстати, не все приходят и потом, если всё налаживается. Иногда пишут: «Спасибо, у меня всё теперь хорошо». Иногда – нет. И я тогда не знаю, наладилось ли что-то в жизни у человека, которому я пыталась помочь.

Женщина почувствовала, что я невнимательно ее слушаю, достаточно резко спросила:

– Вы со всеми так? Или только мне сегодня повезло?

– Продолжайте, пожалуйста.

И она тем не менее стала рассказывать дальше. Придет муж с работы, сядет читать что-то в Интернете или просматривать какие-то свои документы, потом они идут гулять – сами или с детьми, уже подросшими. И что тут плохого? Нет, всё хорошо, просто он мыслями далеко. Откуда она знает? Чувствует. Она его чувствует почти как себя…

Вот неужели так на самом деле бывает? Я всегда первым делом пытаюсь отделять в речи моих посетителей правду от игры, рисовки, самообмана. Хотя на самом деле это не всегда получается. Где кончается правда и начинается рисовка? А если поза и игра – это то, что определяет суть этого человека? Он не может не играть, это его способ существования в мире. Отними у него каждодневную игру, и он погибнет – без всех своих привычных удобных масок, нарядов. Все равно что заставить любого из нас выйти вдруг на улицу не только без краски на лице и хоть какой прически, а и без одежды. С кем-то точно случится сердечный приступ.