Наталия Смирнова – Бывшие. Я всё создам сама (страница 2)

Я не помню, как добежала до остановки. Не помню, как кричала таксисту, чтобы он ехал быстрее... Я влетела в приемный покой, едва не сбив с ног медсестру.

— Где мой сын? Где Никита?

— Фамилия? — женщина за стойкой медленно листала журнал.

— Громов Никита Григорьевич.

— Да, поступал, — женщина за стойкой кивнула, даже не подняв глаз от журнала. — Операцию провели недавно. Идите по коридору, третья дверь направо — там реанимация. И халат накиньте... Но вас всё равно не пустят!

Последние слова я проигнорировала. Плевать.

Я рванулась вперед, на ходу натягивая бахилы и выхватывая со стойки жесткий, едко пахнущий хлоркой халат. Пальцы онемели, не слушались, пуговицы казались издевательски мелкими. Я почти бежала, а в голове, как заезженная пластинка, билось одно: «Держись, сынок, я рядом».

Так было всегда. Когда он в детстве разбивал коленки в кровь, я дула на них и обещала, что всё заживет. Но в этот раз коленками не обошлось.

Мне хотелось влететь туда, сорвать все эти трубки, прижать его к себе и выть от бессилия, но я не имела на это права. Нужно было быть сильной — ради него.

Я бежала на второй этаж и остановилась у тяжелой стеклянной двери. Через небольшое окно я увидела его. Мой сын лежал на каталке опутанный проводами. Лицо скрыто под маской ИВЛ, голова забинтована. Мир вокруг меня начал вращаться. Внизу живота кольнуло так остро, что я согнулась пополам. Я почувствовала, как колени касаются холодного кафеля, а потом наступила темнота.

— Анна Брониславовна! Слышите меня? — говорил очень беспокойный чей-то голос.

Я открыла глаза. Надо мной горел яркий свет смотровой. Рядом суетилась медсестра.

— Где... Никита? — прохрипела я. — мой сын…

— Лежите, милая. С сыном все в прялке. Организм молодой, справится. А вы сознание потеряли, давление совсем упало. И когда вы ели в последний раз?

— Не помню… чай только.

Дверь открылась, вошла женщина в синем халате. На бейджике написано Елена Владимировна. Она осмотрела меня, долго молчала, а потом присела на край кушетки.

— Анна Брониславовна, — тихо произнесла она. — Организм у вас на пределе. Мы взяли анализы. У вас беременность… но из-за стресса сильная угроза.

Я замерла... Беременность… Сорок три года. Сын в коме, а муж ушел к молодой…

Я еще не успела осознать эту новость, как в коридоре раздался громовой голос Григория. Он требовал врачей, кричал, что он генерал. Я закрыла глаза, не желая его видеть. Сейчас он был для меня просто чужим человеком, который разрушил наш дом.

— Переводим её в гинекологию, — распорядилась врач. — И обеспечьте ей покой. Никаких посетителей, пока не стабилизируем.

Меня повезли на каталке, но Григорий так и не увидел меня в тот момент. Он метался у дверей реанимации, а я уезжала в другой корпус, унося в себе крошечное, еще невидимое «тук-тук», которое теперь было единственной причиной, по которой мне стоило дышать.

Глава 3

В сорок три года ты уже не ждешь от своего тела сюрпризов. Ты знаешь все его капризы: как ноет спина после уборки, как отекают пальцы к вечеру. Но я совершенно не была готова к тому, что мой организм, выжатый двадцатью пятью годами гарнизонных переездов и вечного ожидания, решит сыграть со мной в «новую жизнь» именно сейчас… Меня везли на каталке. Потолок больничного коридора плыл перед глазами — серые плитки, трещины, мигающие лампы.

— Дышите, — молоденькая санитарка катила меня по переходу. — Я вас сначала в кабинет к заведующей завезу на УЗИ. А потом уже в палату, вам там капельницу поставят. Главное не плачьте. Все будет хорошо.

Я смотрела на свои руки. На костяшках пальцев еще остался след от чистки картошки к тому самому несостоявшемуся ужину. Воздух в отделении был спертым, пах хлоркой и залежалыми матрасами. Гинекология находилась в одном корпусе с реанимацией, и эта мысль сверлила мозг: мы с Никитой под одной крышей, но, между нами, этажи бетона и абсолютная неизвестность.

Врач, плотная женщина в очках, долго водила датчиком по моему животу. В кабинете было прохладно, гель казался ледяным.

— Смотри, мамочка, — она развернула монитор. Я увидела. Крошечное пятнышко. И ритмичный звук: тук-тук, тук-тук. Быстрый, отчаянный, он перекрывал шум крови в моих ушах. — Сердцебиение есть. Четырнадцать недель, — она вытерла мне кожу жесткой салфеткой. — Еще немножко и выкидыш бы был. Видимо, набегалась ты за эти дни. И никаких «сбегаю к сыну». Встанешь только в туалет. Поняла? Если хочешь выносить — забудь про всё, кроме этой койки.

Я кивнула, глядя в потолок. Четырнадцать недель. Как сейчас помню тот вечер. Гриша пришел со службы непривычно тихий. Мы тогда открыли бутылку вина, он долго смотрел на меня, а я думала — это от усталости. Оказывается, это был последний уголек нашего костра.

Вечером дверь палаты распахнулась без стука. Григорий вошел своей «командирской» походкой, в руках — пакет из дорогого магазина. От него пахло морозным воздухом и его тяжелым парфюмом.

— Я всё узнал, Анна, — он остановился у окна, даже не сняв куртку. Давно он так не называл меня только когда мы познакомились двадцать пять лет назад, — Поговорил с заведующей. Завтра тебя переведут в платную палату, там и телевизор, и душ свой.

— Не надо, Гриша, — я закрыла глаза.

— Мне и здесь нормально. Тихо.

— Аня, не начинай. Тут условия — как в казарме. Я принес фрукты, соки. Лекарства лучшие куплю.

Он подошел ближе. Я видела его лицо — помятое, с красными прожилками на глазах. Генерал, который привык отдавать приказы жизни, вдруг столкнулся с тем, что жизнь его не слушается.

— Врач сказала... — он замялся, голос стал тише. — Про ребенка. Это правда?

— Правда.

— Почему молчала?

— Я сама не знала, Гриша. А если бы и знала — что это меняет? Ты бы не ушел? Оставил бы ту, тридцатилетнюю, ради очередной варки борща со мной? — я усмехнулась, не открывая глаз. Чувствовала, как внутри закипает какая-то холодная горечь.

Григорий промолчал. Я посмотрела на него и увидела, как его взгляд скользнул по моему животу. В нем не было радости. Только растерянность и досада человека, чей план идеального побега в новую жизнь внезапно осложнился лишним пунктом.

— Это мой ребенок, — выдавил он наконец.

— По документам — да. Но по факту ты ушел от нас троих, просто об одном еще не знал. У этого ребенка буду я и Никита. Если сын выживет.

— Не смей хоронить парня! — Гриша сорвался, ударил кулаком по спинке пустой соседней кровати. Железо лязгнуло. — Я его вытащу. И тебя не оставлю. Я же не зверь.

Я посмотрела на него — спокойно, почти с жалостью.

— Ты уже нас оставил, Гриша. В тот момент, когда я собрал твой чемодан. Сейчас ты просто пытаешься купить себе прощение этими пакетами с соком. Не траться. Совесть у тебя военная, она быстро найдет оправдание. Уходи. Мне тяжело дышать, когда ты рядом.

Когда за ним закрылась дверь, я повернулась к стене. Стены в палате были выкрашены в казенный голубой цвет, краска местами вздулась и шелушилась. Я провела пальцем по трещине на штукатурке. Сорок три года. Муж — «бывший». Квартира — его. Сын — в коме. Внутри — «тук-тук».

Я не плакала. Слез больше не было, они будто выгорели внутри. Вместо них пришло странное, почти физическое ощущение своей силы. Я поняла: мне больше не нужно быть «женой генерала». Мне не нужно соответствовать, ждать и прощать. Я осталась нагим человеком на ветру, и это, как ни странно, давало мне право быть собой. Теперь я буду зубами вырывать жизнь для Никиты и для этого крошечного пятнышка на мониторе. И Григорий в этой моей новой войне был уже лишним.

Запах больницы за неделю стал моим вторым парфюмом: едкая хлорка, спирт, застоявшийся воздух коридоров и специфический, ни с чем не сравнимый аромат казенной еды. К этому невозможно привыкнуть, но в этом начинаешь растворяться.

На утреннем обходе, дождавшись, пока заведующая осмотрит мою соседку по палате, я решилась спросить у лечащего врача.

— Татьяна Владимировна, а я могу сына навестить?

Она внимательно посмотрела на меня поверх очков, на мгновение замерла, а затем коротко кивнула:

— Хорошо. Можете пойти к нему. Но учтите, Анна Брониславовна: пускаю под мою личную ответственность. И только при одном условии — никаких слез. Если начнете рыдать, я вас в палате запру и больше до выписки никуда не выпущу. Договорились?

Я кивнула. Слов не было — в горле стоял комок. Сердце ныло за него. Как он там?

Глава 4

Я шла по коридору медленно. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом коридоре. Придерживалась за холодную масляную краску стен, стараясь дышать ровно. Внутри меня, где-то за ребрами, теперь всегда жило это странное ощущение — хрупкости. Будто я несу в руках чашу с водой, наполненную до самых краев, и малейший резкий жест расплещет всё без остатка. Потом я спустилась на лифте до второго этажа. У дверей реанимации я замерла. Тяжелое стекло, за которым время как будто остановилось. Толкнула дверь и вошла.

— Вы к кому? — спросила дежурная медсестра, не поднимая головы от журналов.

— К сыну.

— Фамилия? — голос прозвучал сухо, по-деловому.

— Громов Никита Григорьевич.

— Вторая палата.

Я подошла к стеклу, за которым лежал Никита. В этот момент ко мне подошел лечащий врач.

— Ваш сын пришел в себя, — коротко сказал он, стягивая маску. — Сознание ясное, дышит сам. Идите, только недолго.